Иван Ботвинник - Скиф

Луцилий не сдержал стона.

— Что с тобой? — участливо спросил Гай Юлий.

— Старость. — Консуляр поморщился, напряг тело, чтоб повернуться на другой бок, но неожиданно оставил усилия и дрожащим от негодования голосом поведал вождю популяров о своей утренней беседе с Эгнацием — такого оскорбления ему никто не наносил!

— Но ты, конечно, не отказал ему в вольной? — спросил Цезарь.

— Вилик вручит. Я не в силах еще раз видеть эту рожу. Может быть, ты захочешь увидеть ее? Я передам благородному Эгнацию твое приглашение… — Луцилий хотел иронически улыбнуться, но, встретившись со взглядом Цезаря, опустил глаза, жалко и растерянно скривив рот.

…Звезда Эгнация всходила. Вождь популяров принял бывшего раба в своем триклиниуме, усадил за трапезу, налил вина, расспрашивал о родине, о семье. Самнит отвечал сдержанно.

Цезарь с интересом разглядывал дерзкое лицо юноши. Сам невзрачный, он любил красивых людей. «Был в рабстве, а не потерял гордости, из такого выйдет толк», — похвалил он про себя Эгнация и, коснувшись его плеча, тихо начал:

— Нет ничего печальней братоубийственной войны. Я думаю, ты помнишь школьную притчу о том, что прутики, связанные в фасции, и титану не под силу переломить, а разбросанные веточки ломает даже ребенок?

— Учил и помню эту притчу, благородный Юлий, — поднялся Эгнаций. — Помню и поучения Менения о том, как руки и ноги отказались служить желудку и что из этого вышло… Только объясни мне, благородный Юлий, почему этот желудок — всегда квириты, а мы, италики, — только руки и ноги, обязанные кормить его? Я пришел к тебе…

— Ты пришел на мой зов. Я хочу, чтоб ты получил кольцо всадника и чин военного трибуна, — резко перебил его Цезарь. — Я позвал тебя для этого.

У Эгнакия пресеклось дыхание — его тайна! Благородный Юлий поистине провидец и великий сердцевед, он разгадал его мечту! Эгнаций не останется неблагодарным. Ни добра, ни зла не забывают дети Самниума.

— Даже в Риме есть злодеи, — заговорщически начал вольноотпущенник. — И кто же? Разве можно подумать, благородный Юлий, что человек, получивший из рук Рима свободу, как этот негодяй Турпаций, станет помогать безумцам? Мне точно известно: он помогал мятежникам. А для чего?

— Безумцы помогают безумцам, — жестко прервал его излияния Цезарь, — Не будем говорить о Турпации. Садись и слушай! — Цезарь облокотился на стол и начал подробно излагать свои мысли. Напрасно самниты мечтают, что Спартак и Митридат даруют Италии свободу. Спартак без поддержки извне бессилен, а Митридату важно сломить Италию, он никогда не заботился и не будет заботиться о ее благополучии и независимости. Не следовало бы италикам забывать о страшной резне, устроенной их другом Митридатом каких-нибудь десять — двенадцать лет тому назад. Под ножами понтийцев гибли равно и латиняне, и самниты, и луканы. Все италики ненавистны варварам. Восток давно уже объединил всех детей Италии в одно понятие — римлянин. Придет час, и Рим впитает в себя все братские племена от Альп до Калабрии. Этот час уже близок. Латиняне, самниты, вольски, пицены, луканы, брутии растворятся в гордом имени римлянина — властителя Вселенной.

Синие глаза самнита жадно блестели.

— Ты понял меня? — Цезарь на минуту замолчал, вглядываясь в лицо Эгнация. — Положи на стол твою руку. — Вкрадчивым движением он быстро надел на палец бывшего раба перстень римского всадника и тотчас же сдернул его. — Заслужишь — твой! Ты должен проникнуть в стан самнитов…

И беседа долго еще тянулась.

Ни доблесть восставших, ни разум и мужество их вождя не помогли мятежным гладиаторам. Спартак пал в битве. Окруженные железными когортами Красса, лишенные своего предводителя, остатки некогда могучей армии рабов тщетно пытались вырваться из беспощадно сжимавшегося кольца римлян. Пробились через легионы Красса — их встретил Помпей…

Три года мятежный раб потрясал устои Великой Республики Квиритов, три года дрожал Рим перед безвестным фракийцем. Имя Спартака звучало так же грозно, как некогда Ганнибала, но победил, как всегда, Рим.

На Аппиеву дорогу снова упали тени крестов. От самого Рима до Неаполя высились распятые рабы. Понемногу затихли, погасли и мелкие бунты в северных латифундиях страны. Продолжали сражаться только самниты. Отрезанные от родных гор, они вскоре оказались запертыми в Корфинии. Военное счастье, видели все, теперь улыбалось только римлянам.

В осажденном городе зрел ропот. Даже среди воинов-мстителей не все свято верили в непогрешимость Бориация: их вождь дружил с варварами, а не было ли корысти в этой дружбе? Ходили разные слухи…