Стефан Жеромский - Пепел

– Нет.

– Твоих слов недостаточно. Брат блюститель! Приложи конец шпаги к груди дерзкого смельчака! Прикажи ему в поисках света совершить путь с запада на восток, и если встретишь с его стороны малейшее сопротивление, пронзи насквозь его предательское сердце!

Рафал снова почувствовал вплотную приставленное к груди острие шпаги в том месте, где бьется сердце. Кто-то взял его за правую руку и повел вокруг зала. В определенном месте он приказал ему сделать низкий поклон, через несколько шагов предложил низко нагнуться, как будто надо было пройти под низким сводом, в другом месте – высоко поднять ногу, как будто надо было переступить через препятствие. Когда Рафала, как ему показалось, привели, наконец, на прежнее место, послышались глухие удары деревянного молотка и вслед за этим шум, крики, лязг оружия. Раздался второй удар, и все стихло.

Затем кто-то по-немецки спросил, как вел себя «вновь прибывший». Чей-то голос ответил, что мужественно.

Послышался голос майора, произнесшего по-польски:

– Проводите его под стальной свод…

Рафал услышал лязг множества шпаг, ударяющихся одна о другую, и, согнувшись, прошел по кругу под этими лязгающими шпагами. В конце пути он опять поклонился. Майор заговорил в третий раз.

– Проводите его в то страшное место, к которому мы сами приближаемся с трепетом. Прикажите ему испытать действие пылающего огня. Да, братья! Пусть узнает он силу всех стихий, и если дрогнет, сбросьте его в бездну, которая его окружает!

Рафал почувствовал сначала, что около его лица пылает сухая смола, а затем с двух сторон на него дует ветер из мехов. Спустя некоторое время его опрокинули на тачку и повезли по неровной поверхности. Наконец на минуту его оставили в покое, и он занял место в конце ряда людей, подвигавшихся все время куда-то вперед.

Наконец он услышал голос майора:

– Прикажи ему опуститься на левое колено, положить руку на евангелие и дай ему в руки циркуль. Пусть приложит острие его к своей груди…

В эту минуту Рафал в первый раз почувствовал невыразимый, панический страх. Он слушал мягкую речь мастера, объяснявшего ему важность данной им присяги… Заколебался. Еще минута, еще мгновение – и он вскочит с пола, сорвет с глаз повязку. Прочь! Он весь облился холодным потом…

В это время раздался стук деревянного молотка и заставил его забыть о своем намерении. В ту же минуту Рафал почувствовал на темени холодное прикосновение остриев множества шпаг. Это прикосновение точно прибило, пригвоздило его к земле. Все его намерения развеялись в прах. Над самой его головой послышался мягкий, ласковый голос князя Гинтулта, читавшего слова присяги. Рафал до глубины души обрадовался, как в тот момент, когда увидел, что спасет Кшися Цедро. Он стал повторять за князем чужие слова с таким же глубоким, ужасным и в то же время влекущим непониманием, с таким же безумным, смертельным страхом, от которого спирает дыхание в груди, как в Сандомире, когда ему пришлось первый раз исповедоваться.

– Клянусь, – повторял он за князем, – перед всевышним строителем мира моим спасением и моей неза-пятнанной честью, что с величайшим тщанием буду хранить тайны братства. Клянусь, что, доколе жив, не допущу разглашения этих тайн, не допущу, чтобы они стали известны всем, будучи написанными, высеченными резцом или разглашенными другим каким-нибудь способом. Кроме того, клянусь и обещаю с величайшим благоговением соблюдать все статуты высокочтимого братства, а если понадобится, пролить кровь свою за него. В случае если преступлю их, позволяю, чтобы мне перерезали горло, вырвали и бросили в морскую пучину сердце и внутренности, а тело сожгли, и ветер чтобы развеял мой прах. Да поможет мне всевышний строитель мира! В подтверждение своей присяги целую слова моего спасителя…

Едва только новый каменщик произнес последние слова, мастер проговорил:

– Брат посвящающий, приблизь чашу для крови!

Рафал почувствовал, что возле него стоит князь и что это его называют братом посвящающим. К груди Рафала приставили холодный медный сосуд. В ту же минуту он услышал голос майора, которого мысленно называл уже великим мастером. Мастер приставил острие циркуля к левой стороне груди нового ученика и проговорил по-немецки:

– Во имя всевышнего строителя мира…

Он сильно нажал на циркуль и, повысив голос, продолжал:

– Im Namen der gesetzmäßigen verbesserten und vollkommenen St. Iohannis-Loge, genannt «Zum goldenen Leuchter»… [327]

Он в третий раз нажал на циркуль и проговорил: