Наоми Френкель - Дом Леви

– Отец, я хочу штаны, ты знаешь какие, из материала, ну, такие, как у парней в Движении. А вместо пальто куртку. И туфли.

– Ну, ладно, Саул, говори об этом с мамой.

Саул направляется в комнату деда, которая является также его жильем. Дед сидит в кресле у окна, умытый, с расчесанной бородой, в шелковом блестящем халате. Посреди этой длинной комнаты уже стоит накрытый субботний стол. Халы накрыты белой шелковой салфеткой, на которой вывязано красным на иврите – «Соблюдай святую субботу», кубки расставлены по краю стола. Кубок отца для освящения вина, рядом, кубок поменьше, Саула. Дальше – прозрачные кубки – матери, дяди Филиппа и Залмана, парня из далекого городка, который приехал в Берлин учиться на раввина. Он постоянный гость в субботу, третий из «приглашенных», потому что деда не следует брать в счет. Дальше, как царь и царица – два высоких серебряных подсвечника, увенчанных двумя такими же высокими белыми свечами. Запах мыла и воска веет в пространстве комнаты, и все вещи здесь сверкают, как новые. Саул сидит напротив деда, у окна.

Во дворе темно. Слабый свет сочится из подвала Эльзы. Из окон многоквартирного дома протягиваются длинные бледные полосы света в вечерний сумрак, доносятся разные вечерние звуки: женщина кричит, ребенок заходится в плаче, девушка поет, пьяный смеется, мужчина ругается. Саул ищет окно Хейни. Оно освещено, как и другие окна. На подоконнике виден пустой ящик от цветов. В небе, над высокими домами, мерцают звезды. Пришла суббота. Отец ушел в синагогу, Мать вошла в комнату, прячет кастрюлю с горячим картофелем под одеяло на постели Саула, чтобы картофель сохранил теплоту, и запахи овевают Саула. Смотрит мальчик в темноту двора, смотрит на трясущегося деда, и мальчика охватывает усталость. Он думает об Отто и Мики, который отобрал у него место заместителя большого вождя, вспоминает чудные рассказы Джульетты о пустыне и Святой земле, и очень ему хочется засвистеть песню Беллы, но в субботу это запрещено. Он сжимает губы, но зевок их раскрывает. Долго еще надо ждать, пока отец вернется. Саул сидит на диване и смотрит на сверкающий стол. Мать уже с благословениями зажгла субботние свечи. Язычки пламени мигают, и этот праздничный покой погружает мальчика в дремоту.

В конце переулка, недалеко от дома Саула, стоит Мина у окна кухни и смотрит в ночную темноту. За спиной ее, на столе небольшая керосиновая лампа. Мина зажгла ее, чтобы сэкономить на электричестве. Около лампы – квадратная коробка для сбережений, на которой написано – «У того, кто не сберегает гроши – дела нехороши». На столе разложены в длинный ряд монеты. Мина прижимается лбом к оконному стеклу. Руки ее, закинутые за спину, немного дрожат. – Этих денег хватит на две недели, – бормочет Мина, – но если Отто не вернется через две недели…

Мина возвращается к столу медленными безжизненными движениями, бросает монеты в коробку – это все ее сбережения. Никогда киоск их не обеспечивал заработком. Мина еще подрабатывала – стирала, мыла полы и лестницы в зажиточных домах. Сейчас она эти дела забросила. Посадили Отто, и она вышла вместо него продавать газеты. Руки ее обхватили коробку, губы шепчут: – Не терплю сволочей.

Стены кухни голы. В маленькой квартирке Отто никаких украшений, как их не было в прусском селе, где она родилась, стоящем на песчаной скудной земле, из которой невероятно тяжким трудом добывали столь же скудный урожай. Люди там сплошь молчальники. Их, с тяжелым взглядом и не менее тяжелыми движениями, порождала эта земля. Они не видели толку в приветливости, в шутках, в ласках, в примирениях. И даже если они баловали сердца вином, оно проходило через их кости, как вода, уходящая в песчаную почву. Такими они были, сухими и сморщенными, без капли влаги, без всякой радости жизни.

В этом селе оказался Отто в разгар мировой войны. По слабости сердца он был освобожден от воинской службы, и его послали на работу в село. В любом случае он был желанен, ибо мало мужчин осталось в селах. Но нигде не задерживался из-за своего несдержанного языка и бунтовских речей, клеймящих войну, обращенных к сельчанам. Так он добрался до дома Мины. И тут он рта не закрывал и продолжал обращаться с крамольными речами к окружающим. Но тут никто не мешал ему изъясняться и говорить все, что его душе угодно, ибо людей этих ничего не волновало. Люди молчали, боролись с песком и нуждой, и его горячительные речи ни на йоту не трогали их черствые сердца. Только одна Мина обратила на него внимание. Как мать за сыном, ухаживала за ним, чинила ему одежду, штопала носки и безмолвно выслушивала его эмоциональные странные речи о свободе, войне, классах. Отто принял ее безмолвие как молчаливую поддержку, и когда, собрав свои вещи, собирался вернуться в город, предложил ей ехать с ним.