Наоми Френкель - Дом Леви

Полицейские у каждого входа. Ворота раскрываются и закрываются, закрытые зеленые машины въезжают и выезжают. Глаза мальчика переходят от окна к окну. «Где Отто? За каким окном сидит?» Взгляд его уже добрался до крыши. Над нею голубым куполом встает небо, и Саул неожиданно свистит. Он насвистывает своему Отто песенку деда, которую тот пел малышу печальным голосом в прошлом:

Печаль сжимает сердце мальчика. Подмышкой он держит газету Мины, руки в карманах, и весь он мал и худ перед этими высокими толстыми стенами. Глаза его изучают ряды этих безликих окон, рот высвистывает песенку для Отто, который не виден, и кажется Саулу, что тот никогда уже не выйдет из этих тяжелых ворот.

– Мальчик, ты кого здесь ждешь? Отца… – останавливается около него женщина, тоже оглядывающая окна серой крепости.

– Не отец, а мой друг Отто посажен сюда.

– И мой сын, – говорит она сердито, – обвинили, что стащил что-то, и вот уже твоя физиономия торчит за решеткой зеленой машины – указывает она на машину, въезжающую в ворота.

– А что этот твой такого сделал? – подмигивает она Саулу. – Стащил что-то, и его поймали.

– Нет, – вскрикивает Саул, – мой Отто не вор! Отто – честный!

И Саул убегает от нее.

И снова переулки, снова Еврейская улица, на которой движение совсем поредело, исчезли тележки мелких торговцев, домохозяйки сидят за дверьми. Улица тиха. На шоссе и тротуарах разбросана бумага, остатки овощей и фруктов. По шоссе едет на велосипеде подмастерье пекаря, и две корзины с субботними халами, которые он развозит по домам, висят по обе стороны руля.

– Эй, Мики! – кричит Саул. – Эй, погоди!

Мики – подросток пятнадцати лет, круглолицый с розовыми щеками. На мягком его лице хитро сверкают черные глаза, у него кудрявый жесткий волос, как у негра. Кофта надета поверх белого передника пекаря. Родители Мики дружат с родителями Саула.

– Ты что, решил не ходить в школу? – спрашивает Мики.

– Я болен, – отвечает Саул, – только сбежал из дому. Мики, что слышно в городе?

– Да, – весьма значительно отвечает Мики, лицо его как пирог, смазанный маслом, а глаза, как изюминки, вызывающие аппетит, – есть дела. Ты даже не знаешь, какие дела. Вчера стреляли около здания коммунистической партии, а нацисты шли по улицам и швыряли камни в еврейские магазины. И все говорят, что грянет всеобщая забастовка…

– Грянет?! – срывается крик с уст Саула. – Мики, – Саул понижает голос, – арестовали Отто.

– Мне это известно. Но ты не пугайся, Саул, – Мики бьет себя в грудь, – мы, в Движении, выходим сейчас каждую ночь – обеспечивать безопасность на Еврейской улице и в переулках. Я в эту ночь спал на диване одетым и с палкой, – Мики вскидывает голову, – я заместитель командира, Саул…

– Ты – заместитель, ты…

– Я. А командир – Джульетта. Знаешь его?

Саул бросает на подмастерье Мики завистливый взгляд. Что за пятница! Весь мир рушится на глазах. Отто в тюрьме. А главный заместитель – Мики, а не он, Саул.

– А-а, – говорит он, понизив голос, – теперь я понимаю. Поэтому дядя Филипп спал у нас.

Они стоят у подвала Янкеля-старьевщика. Люди проходят мимо и здороваются с ними.

– Ну, как, удались халы на эту субботу? – говорят прохожие и внюхиваются в корзины.

Халы золотистого цвета, пышны и хорошо выпечены. Евреи довольны и продолжают свой путь к подвалу Янкеля, держа вещи в руках. Янкель покупает все старье – одежду, обувь, ржавые детали, поломанную мебель, пустые бутылки. В подвале огромная гора старья. Все дни недели у подножья этой горы сидят жена и дети Янкеля, перебирают тряпье и отрезают пуговицы. Традиционная легенда об одном, перебиравшем старье и нашедшем жемчужину, носится по улице. Потому гора старья всегда окружена множеством детишек, помогающих в перебирании. Иногда к ним присоединялся и Саул. Однажды туда пришла Белла, рассказала им о стране Израиля, о сионистском Движении и выучила с ними чудную песню. Детишки пели с таким воодушевлением, что сотрясался весь подвал:

Дети пели вместе с Беллой, пока в подвал неожиданно не ворвался брачный посредник Самуил и начал обвинять Беллу в тяжких грехах, и проклинал еретиков, не верящих в Бога, которые едят не кошерную пищу у Стены плача, чем задерживают приход Мессии и освобождение от рассеяния. Спор усиливался, и песня была прервана.