Наоми Френкель - Дом Леви

Саул заглядывает в подвал. Сегодня Янкель сидит один у подножья горы и получает вещи от всех приходящих.

– Не пугайся того, что творится на улицах, и приходи завтра в клуб. Крепись и будь мужествен! – Мики машет рукой и укатывает на своем велосипеде.

Брачный посредник Самуил выходит из своего дома на прогулку в субботней одежде с аккуратно расчесанной бородой. Он полностью готов к встрече субботы. Саул тянется за ним, громко насвистывая песню Беллы. У Саула сильнейшее желание сделать кому-то назло, излить на кого-то свои душевные неприятности. Но Самуил не обращает внимания на его свист. Прогуливается себе в свое удовольствие.

«Ничего не удается в эту печальную пятницу», – прекращает Саул свист и направляется домой. Тем временем закатилось солнце. Переулок затих на некоторое время. Отдыхает. Еще немного, и суматоха возобновится. Мина ушла домой, киоск Отто заперт. Под липами стоят полицейские. Мясная лавка закрыта. Саул бежит во двор. Там Хейни травит клопов в матрацах, льет керосин в складки, и длинная красная шеренга ползет из щелей матрацев, спасаясь – куда глаза глядят. Огромная рука Хейни настигает их, большие его пальцы барабанят по матрацу, как ноги марширующего солдата. Саул останавливается около Хейни и наблюдает за его действиями.

– Кровопийцы, – говорит Хейни, – паразиты, орудующие в темноте, их надо безжалостно уничтожать.

– Древоточцы Отто тоже делают свою работу в темноте, – Саул хочет похвастаться перед Хейни своими познаниями, – тебе не рассказывал Отто о юнкерах, что точат изнутри дерево, когда наступает мгла, точат и точат, пока все дерево не сгнивает?

– Рассказывал, не рассказывал, всех этих, делающих свои дела в темноте, надо истреблять до одного.

– Отто сидит сейчас в темноте, в полиции, – Саул опускает голову, – я был у него.

– Ты был у Отто? – удивляется Хейни. – У Отто? И как у него дела? Как он себя чувствует?

– Я не видел его. Только стоял снаружи и свистел ему.

– Из-за забастовки арестовали Отто, мальчик. Но мы им еще покажем, еще проучим их за то, что они сажают за решетку честных людей, – Хейни сжимает свои большие кулаки.

– Хейни! – в прямоугольнике окна показывается голова его старой матери. – Ты должен выйти на дежурство. Твое время пришло. Иди, Хейни, иди.

Хейни ставит в сторону бачок с бензином и отправляется в путь.

– Не трогай матрацы, мальчик. После того, как я влил в них керосин, они должны проветриться час-два.

Хейни входит в дом. Саул открывает двери в кухню, не испытывая страха: знает, что мать все еще хлопочет, готовясь к субботе, и нет у нее времени на него.

И она действительно вся в хлопотах, госпожа Гольдшмит. Железные конфорки плиты раскалены, и облако запахов свидетельствует о том, что в кастрюле варится мясо. Тонко раскатанное тесто уже порезано на лапшу. Нафаршированные части щук стынут в соусе на блюде, обложенные луком и морковью. Все банки с консервами снова упрятаны под кроватью матери.

– Где ты снова болтался? – спрашивает госпожа Гольдшмит и не ожидает ответа.

Саул сидит за кухонным столом, рядом с отцом, запивающим кусок хлеба чашкой кофе. В пятницу не варят ничего на обед, и каждый ест то, что попадется под руку. Саул голоден, отрезает себе ломоть хлеба, берет кусок селедки и жадно втягивает ноздрями запахи, идущие от плиты. «140 тысяч рабочих-литейщиков бастуют!» – кричат буквы заголовка газеты, которую держит в руках отец.

– Тебе не кажется странным его поведение в последнее время? – продолжает госпожа Гольдшмит разговор с мужем. – Что скажешь, Зейлиг? Он что, не сказал тебе, что собирается жениться?

– Сказал.

– И кто же эта женщина?

– Откуда мне знать, кто эта женщина?

– Но как же услышать такое дело и не спросить тут же, кто, что, это же само собой понятно.

– Нет, вовсе само собой не понятно, – вздыхает Зейлиг.

– В любом случае, он ведет себя очень странно в последние дни. Лицо осунулось, слова не выговорит.

– Хм-м…

– Вода кипит. Идите мыться.

Отец берет большой чан с плиты и вздыхает: каторжное было утро, крики клиентов все еще звучат в его ушах.

– Ну, – коротко обращается он к Саулу. Мальчик понимает намек, берет полотенце и вручает другой его край отцу. Хоп! – Вместе, без единого звука, два клятвенных молчальника несут чан в «ванную» – узкую комнатку, в которой нет никакой ванны. Посреди комнатки стоит круглая коричневая лохань, в которой утром плескались щуки.

– Господи, Боже мой! Как же за это лето ты вырос, мальчик! Штаны и куртка коротки. Вырос, чтоб не сглазить, – говорит отец с завершением помывки, и гордо улыбается при виде своего ребенка.