Наоми Френкель - Дети

– Господин, вы, несомненно, слышали.

– Ничего не слышал, ты имеешь в виду ужин. Он готов?

– Уважаемый господин. Ужин не готов. Я пришла вам сообщить, что беру отпуск сегодня вечером.

– Берешь себе? Чего вдруг, добрая детка? Согласно договору, ты не можешь сама брать себе отпуск. Тебе причитается отпуск один раз в две недели, в конце недели два дня. Не помню, чтобы мы что-то меняли в договоре.

– Нет, ничего не меняли, уважаемый господин. Но в сегодняшний вечер... Весь народ празднует. Я немка, господин... Мне разрешается выйти в город.

– Весь народ празднует! – ах, дед, дед! Он закручивает усы, но пальцы его не крепки, как обычно – Весь народ празднует. Не народ, а нацисты празднуют. Я говорю тебе, что празднуют нацисты, и ты – нацистка. Ты, правда, мне сказала, что являешься лишь членом общества гребцов? А? Так ведь сказала?

– Да, уважаемый господин, только член общества гребцов. Но, господин... Гитлер теперь не только имеет отношение к нацистам. Сегодня он законно пришел к власти! Теперь он представляет весь народ...

– Пошла вон! Пошла вон отсюда немедленно! – как раньше загремел голос деда, и палец указал ей на дверь. – Ты слышишь! Если ты выйдешь сегодня вечером на этот праздник, сюда больше не вернешься в этот дом. Слышишь меня? Если ты выйдешь сегодня, ты нарушаешь договор. Забирай свои вещи, ибо дом этот будет перед тобой закрыт, и ты не переступишь его порог. Оставь на столе свой адрес, и то, что тебе причитается, ты получишь по почте.

Фрида встала рядом с дедом. Никогда нельзя узнать, что придет в голову деду во время гнева. О, Фрида хорошо его знает. Но дед молчит. Совсем успокоился. Только глаза испепеляют Вильгельмину.

Щелкнул замок ее сумки, рука ее достает серебряный карандаш, глаза ее рыщут вокруг. Дед понимает, отрывает угол газеты и дает ей – записать адрес.

– Я увольняюсь.

– Нет, не увольняешься, тебя увольняют! – хлопнула дверь. Вильгельмина навсегда покинула дом Леви.

– Посмотрите, оставила ли она уже дом, – не успокаивается дед.

Площадь пуста и безмолвна. Иногда еще раздается короткое и резкое карканье ворона, и снова – тишина. Вороны погрузились в дрему на ветках. Во многих окнах погасли огни. Дома опустели, жильцы ушли праздновать победу Гитлера. Все недвижно, кроме едва шевелящихся освещенных флагов и единственной фигуры, тянущей ноги по снегу – Вильгельмины. По скорости ее движения видно, что чемоданы вовсе не отяжеляют ее шагов.

– Все мы виноваты, – говорит садовник, обращаясь ко всем в комнате.

На втором окне опускаются жалюзи, и дед приказывает:

– Опустите все жалюзи. Пришла ночь, и все же опустите все жалюзи!

Когда все жалюзи в комнате деда опустились, он обратился к садовнику:

– Сделай это по всему дому. Закрой входную дверь, и не только на замок, но и на засов. Слышишь, на засов.

Тяжелый железный засов, висящий сбоку от входной двери, служил в давние дни бывших хозяев-аристократов. Затем поставили замок, и засов остался, как память старому стилю, ибо очень подходил к дубовой обшивке стен и рогам висящих чучел оленей.

Фрида пошла вместе с садовником, помочь ему запереть двери. Сначала заперли на ключ. Затем общими усилиями взялись за тяжелый засов. Медленно сдвигали его с места с раскрасневшимися от напряжения лицами, и старые их мышцы боролись с его тяжестью.

– Хопла! – Еще, последний раз, Фрида.– Хопла!

И засов закрыл дом аристократов, купленный дедом.

На заброшенную ферму весть о Гитлере принесла Гильдегард. В тот час последние блики дня уходили за грань заснеженных холмов. Животные ревели: не подали еду во время. Коротышка Биби, глухой Клаус и Шпац из Нюрнберга занимались погребением подохшего осла.

– Боже мой, – лила слезы Биби, как обычно, при этой церемонии, – только пару часов назад издавал рев, и вот уже – мертв.

– Гитлер – глава правительства! Не слышали? – послышался голос со стороны крутой скалы.

Это был голос Гильдегард, раздавшийся до того, как она возникла в поле зрения.

В панике осел был сброшен в яму. Шпац только что закончил собирать мотыгой комья земли, засыпая яму. Он застыл с широко раскрытыми глазами.

– Хватит возиться с мертвым ослом, – Гильдегард вырвала из рук Шпаца мотыгу и далеко отшвырнула ее, – собирайся в дорогу!

Шпац не шелохнулся. Одна рука его ерошила шевелюру, другая подтягивала штаны.

– Но чего это ему собираться в дорогу? – с жалостью спросила Биби. Она еще не видела Шпаца таким несчастным в момент похорон. – Именно, он там нужен, по всех этих воплях радости? Оставь его, Гильдегард и без него там будет достаточно празднующих людей.