Георгий Струмский - Наско-Почемучка

— Значит, это и есть Пауталия! — воскликнул Милчо Техника.

— Всё здесь — Пауталия. — Бригадир махнул рукой на колонны и своды. — И там, внизу, где вырос город Кюстендил, тоже была Пауталия. Вот сейчас раскопаем здесь всё, и появятся её дороги, здания, мозаики, водопроводы, дворцы.

Седой стоял возле стройной мраморной колонны и смотрел на нас светлыми и спокойными глазами.

— Сюда приезжали императоры. Возле прохладных живительных источников распевали певцы, сочиняли оды великие поэты Древнего Рима… Но я что-то разговорился, а это длинная-предлинная история. Всю жизнь я пытаюсь выяснить всё до конца, но никак мне это не удаётся. А вы откуда так неожиданно появились?

— Мы из Струмского, — ответили мы хором.

Милчо Техника воскликнул:

— Значит, Пауталия недалеко от нас — всего в пяти километрах?

— Да, в общем-то недалеко, — кивнул бригадир археологов. — От Струмского до Пауталии — пять километров и пятнадцать веков, мой мальчик.

— А вы только в воскресенье можете оживлять Пауталию, говорить с Пауталией? — спросила Цветанка.

— Нет, не только, — засмеялся археолог. — Её, если хочешь, можно слушать хоть каждый день. Достаточно иметь уши.

Вниз по дороге к Кюстендилу невозможно идти медленно. И мы бежали между сосен Хисарлыка по тёплому асфальту. На площади в Кюстендиле мы купили себе сливочное мороженое. Прошли по главной улице от школы до базара. Поглазели на витрины. Заглянули в оранжерею, где уже краснели первые помидоры. Отдохнули немножко на лавочке в скверике перед баней. Потом прошли мимо новых домов и остановились возле одного старого, полуразрушенного дома. В его заросший травой двор вела арка. И вдруг ворота нам открыл тот самый седой археолог.

— Прошу, входите, — улыбнулся он. — Вот тут и были некогда главные ворота Пауталии.

Наско-Почемучка прильнул ухом к каменной арке и стал задумчиво прислушиваться. Мы вошли под гулкий свод. Прикоснулись к влажной стене.

Я стоял одной ногой в Кюстендиле, а другой — на каменных плитах Пауталии.

Археолог показал на полустёршуюся надпись под древними сводами и перевёл:

— «Всех, кто входит в крепость, и всех, кто выходит из неё, вижу и примечаю».

К вечеру мы пошли обратно, от Пауталии в Струмское.

…Дымились тёплые источники под Хисарлыком и рассказывали нам о римских легионах.

…Пели деревья, к которым когда-то прикасался тот седобородый художник, которого народ назвал просто, с уважением и любовью — Мастер [5] Димитров-Мастер — известнейший болгарский художник (начало XX века). .

Ветки яблонь роняли цвет, а небо — песенку:

Мы возвращались домой.

Солнце, уставшее от долгого пути, давно уже закатилось за тёмно-синий Осоговский хребет. В руках у нас трепетали, как ранние светлячки, зажжённые карманные фонарики. Впереди двигались фонарики Милчо и Данчо. Цветанка и Латинка фонариков не зажигали. Латинка тащила запылённый альбом. Она уверяла, что рисунков у неё наберётся на целую выставку. Сегодня её посетило вдохновение.

Цветанка не знала, что это такое, и Латинка ей возбуждённо объясняла:

— Ну как тебе сказать? Я где-то читала, что вдохновение — это когда трудная работа вдруг становится лёгкой, радостной. Тогда тебе приятно рисовать, писать, что-нибудь мастерить. И всё у тебя получается. А когда всё сделаешь, то даже сама себе удивляешься, что это ты всё сделала, а не кто-нибудь другой. И чувствуешь себя усталой и довольной. Понимаешь?

Мы с Наско шли сзади и невольно слышали их разговор. Кто знает, может быть, в этот день нас всех посетило вдохновение. Мы возвращались, оставив позади пять километров и пятнадцать столетий. Миновали развалины Хисарлыка, спустились по «Петровым песням». Наши фонарики на мгновение осветили звезду на братской могиле.

Мы возвращались в своё Струмское, к своим учебникам и задачкам, к тетрадкам и пионерским сборам.

Было легко и светло на душе. Меня переполняли добрые мысли. Хотелось, чтобы мне никогда не пришлось ни хитрить, ни врать, хотелось быть добрым и честным.

Я знал, что этот тёплый край всегда будет мне родным и близким. Где бы мы ни оказались на этой земле, на меня и на нас на всех смотрит эта крепость родного края — око, которое всё видит и всё примечает.