Магда Сабо - День рождения

А сейчас она могла спросить совета лишь у опустившейся на нее тишины. Посидев немного, Боришка с трудом поднялась, медленно и тяжело, точно старуха, которой через силу дается каждое движение, как, наверное, тетушке Гагаре.

Отец поручил ей сходить в жилуправление — поговорить с Юткой и Цилой. Словом, дела были, но час для всего этого был еще очень ранний, разве что для уборки самое время. Впрочем, есть еще одно дело, которое хотя отец и не доверил ей, но от него зависит все остальное. С него она и начнет день, Боришка надела пальто.

Раньше она в это время только пробуждалась, а сейчас влилась в поток людей, спешащих на работу. Бори не решилась сесть на троллейбус — побоялась случайно встретиться с отцом — и пошла на трамвайную остановку на Малое кольцо.

Трамвай был набит битком. Бори едва втиснулась на площадку. А ехать туда с двумя пересадками. Морозный утренний воздух приятно холодил щеки, розоватый свет солнца, проглядывавшего временами сквозь тучи, вспыхивал бликами на снегу; теплое дыхание кудрявыми облачками окутывало лица прохожих. Словом, было обычное рождественское утро, когда над улицей плывет запах пирогов и еловой хвои даже там, где ничего не пекут и елками не торгуют.

И только Бори не замечала никаких запахов.

В больницу ее сперва не захотели пропустить. Но сторож оказался добрым стариком и в конце концов сам позвонил дежурной сестре на мамин этаж, чтобы узнать, как мама себя чувствует. А Бори стояла и смотрела на мигающие огоньки табло местной АТС. Потом она взглянула на сторожа, и того поразили ее глаза — строгие и такие горестные.

— Это я всему виной, что мама сюда угодила. И мне обязательно нужно ее повидать, — сказала она, не сводя со сторожа требовательного взгляда.

«До чего же, однако, отчаянная девчурка!» — подумал тот.

Мимо прошла медсестра, неся под мышкой истории болезней. Сторож окликнул ее:

— Сестричка, проводите вот эту девочку на четвертый этаж, в палату семьдесят шесть, к больной Штефани Иллеш.

— Сейчас? — удивилась сестра.

— Да.

Бори никогда еще не доводилось бывать в больнице. Ничего особенного: обычный коридор, длинная вереница палат — одна за другой. В воздухе стоял тяжелый запах лекарств, по коридору торопливо взад и вперед сновали сестры.

Хирургическое отделение. Пока она шла вдоль по коридору, на нее со всех сторон удивленно поглядывали, но никто ничего не сказал.

Вот наконец и семьдесят шестая. Бори отворила дверь. В палате лежали четверо. Три незнакомых головы одновременно, как по команде, повернулись к ней. И только лежавшая на четвертой койке больная не пошевелилась. Но нет, конечно же, она жива: видно было, как при каждом вдохе чуть приподымается легкое одеяло у нее на груди. Лоб и половина лица в белых бинтах, левая нога до самого бедра в гипсе.

Больные молча и пристально разглядывали неурочную посетительницу. И вдруг мама открыла глаза, повернула голову к Боришке и улыбнулась ей:

— Иди же сюда!

Бори подошла к маминой кровати с правой стороны. Мама дотянулась до нее и взяла ее за руку. Какое ласковое прикосновение!

— Это ваша дочка, тетушка Иллеш? — разом заговорили все три соседки, но ни мама, ни Бори не слышали их слов, не слушали их.

Бори наклонилась, поцеловала маму в губы. Сначала, чуть робея, нежно, затем горячо, крепко, до боли.

«Бедная моя девочка!» — думала мама.

— Все будет хорошо, — слышала Бори. Мамин голос был прежним, обычным, только чуть тише. — Все обойдется, Бори. Тебе разве не сказали?

— Еще пару недель, — Бори теперь услышала резкий скрипучий голос одной из маминых соседок по палате, — и танцевать будет твоя мамочка. Хотя перелом — дело прескверное. Да ты что же молчишь, девочка? Язык проглотила? Ни здравствуй, ни как тебя зовут!

— Папа как себя чувствует? Передай привет Цецилии и Миши, успокой их!

— Ты меня не разлюбила? — прошептала Бори.

Соседка возмущенно отвернулась. Ну что за молодежь пошла нынче! Нет чтобы спросить: не давит ли гипс, или что говорят врачи — так она с расспросами к матери пристает. Вот эгоистка! «Ты меня не разлюбила?» Это ей, видите ли, важно, а не материнское здоровье.

А мама смотрит на белоснежную простыню и слабыми, как у ребенка, пальцами гладит руку дочери, ее младшенькой. И она видит саму себя такой же девочкой: как она несет из лесу домой вязанку хвороста — большую, тяжелую, чтобы не ходить в лес по дрова дважды. А однажды случилось ей и заблудиться в лесу; она ведь не ученая, всего несколько классов кончила и меньше Боришки знает о разных там странах, науках. Но зато ей известно такое, что всегда знает лучше всех на свете одна только мама, потому что она — мать. «Итак, наступил этот час, — думала мама. — Честно говоря, я все время старалась оттянуть его приход, доченька. Но, видно, неправильно я делала. У меня самой он слишком рано пробил, этот час. Вот я и думала, может, тебе-то не стоит спешить… Но что ж, раз пришла пора идти — иди! Иди, милая, иди, крошка моя! И даже если за это мне суждено заплатить увечьем своим — неважно. Пришло время — иди!»