Эми Фридман - Два лета

Меня не волнует, что придется поработать в день рождения. Сейчас меня вообще ничего не волнует. Здорово, что папа нарисовал эскиз Бернис, хозяйки пекарни. Можно даже ей показать перед тем, как отправлю. Все еще улыбаясь, открываю письмо от мамы. Коротко поздравив меня с днем рождения, она сообщает, что уже проснулась и ждет моего звонка. Позвоню, конечно, как только приедет отец, чтобы дать ему трубку. Никаких секретов, никакой лжи. Чувствую себя легкой, как воздушный шарик. И абсолютно свободной.

Выхожу из почты, отметив с тревогой, что поздравления от Руби нет. Уверена, она еще спит. Но от нее ничего нет уже три дня, а это рекорд. Пальцы сами находят пустое запястье. Если бы я была сейчас в Хадсонвилле, мама в честь моего дня рождения повела бы нас с Руби (а еще Элис и Инез, если они в городе) в «Оролоджио», чудный итальянский ресторанчик на Грин-стрит.

Я «летний ребенок», так называет меня мама, поэтому у меня всегда очень скромные дни рождения, а не шумные вечеринки (вроде той, что устроил на шестнадцатилетие Руби ее отец в прошлом апреле). Летом почти все разъезжаются – в лагеря или в путешествия. К тому же мне даже нравится отмечать тихо: «Оролоджио» – это достаточно торжественно. Официанты приносят торт и громко поют «С днем рожденья», я закрываю лицо руками, а Руби давится смехом.

Вставая из-за стола, вспоминаю кадр, который увидела в инстаграме вчера поздно вечером, когда вернулась. Руби загрузила фото, где она, Остин, Скай и Генджи Танака в «Оролоджио» – нашем любимом – сияют над тарелками с пастой. «Празднуем! – подписала Руби. – #выход #двойноесвидание».

Интересно, подумала я тогда, что это они праздновали. А вспомнила ли Руби о моем дне рождения? Впрочем, грусть была сильнее любопытства. Вот она, жестокая реальность: моя половинка, почти что моя сестра, отдаляется от меня все сильнее и сильнее. Правда, эта грусть не давила. Ведь я и сама от нее отдаляюсь. Она ничего не знает о наших с Жаком приключениях. Я ей даже не сказала, что целовалась. Несколько недель назад такая недомолвка считалась бы преступлением. А теперь я не чувствую, что должна посвящать Руби во все подробности своей жизни. Возможность хранить кое-что в секрете дает определенное чувство свободы. Но пока я иду из гостиной в кухню, в горле у меня все же комок. Не хочу признавать, что наши с Руби отношения сломались и починить их нельзя.

У стола Вивьен режет овощи, она даже не замечает, что я прошла. В сковороде на плите шкворчит готовая курица. Я подавляю соблазн попросить кусочек. Надо сберечь аппетит для обеда с Жаком. Открывая входную дверь, я понимаю, что, как обычно, даже не представляю, сколько сейчас времени, опоздаю я в кафе или нет. Тем не менее сначала я хочу выполнить папино поручение.

Небо низкое и серое, оно не предвещает ничего хорошего, я слегка дрожу на холодном воздухе. Обхватив себя руками, пускаюсь бегом через сад. Вода в бассейне мутная, что наконец соответствует его содержанию, и розы четко выступают из тумана, красные, как кровь.

Приоткрытая дверь сарая скрипит на ветру. Решаю, что там, наверное, месье Паскаль, но когда вхожу, вижу, что студия пуста. Запах скипидара сильнее, чем я запомнила (я не была здесь с прошлого четверга), а через окошко в крыше проникает только серость. С мольберта глядит чье-то незаконченное полотно – лицо крупным планом. Меня снова бросает в дрожь. Не знаю, почему мне так страшно.

Торопясь, я опускаюсь на колени перед папиной коробкой с эскизами и начинаю быстро просматривать стопки бумаги. Рука женщины с тюльпанами, школьники на автобусной остановке, мужчина в берете на велосипеде… Бернис, вынимающей хлеб из печи, нет. Мне начинает это надоедать: ну почему папа не может содержать эскизы в порядке? Впрочем, он всегда неаккуратный и беспечный.

И тогда, сидя в студии на холодном полу, я осознаю, что все еще сержусь на отца – сержусь за Берлин, за то, что бросил меня здесь одну. Может, даже сержусь за то, что много лет назад, продав Fille, бросил меня в Хадсонвилле. Делаю глубокий вдох: с одной коробкой покончено. Надеюсь, не буду сердиться, когда наконец увижу папу. Наверное, почувствую такое облегчение, что просто обниму его и сразу прощу.

Берусь за следующую коробку, она задвинута за другие. В ней столько пыли, что я кашляю. Просматриваю эскиз за эскизом, и вот он – сложенный листок, застрял глубоко между двумя другими рисунками. Это, видимо, и есть Бернис. Разворачивая набросок, я чувствую удовлетворение, будто разгадала загадку.