Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

Нынче это чувство было сильнее, чем когда-либо ранее. Чуть ли не впервые в жизни он держал вожжи собственной судьбы. Все — или почти все — зависело от предложения, которое он должен был приготовить министру.

Он сел и внимательно перечитал собственные заметки. А они были такими ясными, что он и уразуметь не мог, отчего министр посчитал их слишком общими.

«Нужно их переделать, — думал он. — Заключить в параграфы, дать конкретные примеры. Но как, как?»

Собственно говоря, он верил, что эти заметки — последнее слово в том, что он мог представить министру. Они ведь содержали острую критику прежней деятельности фонда и указывали, что в будущем следует проявлять больше осторожности. Что же можно к этому добавить?… Если бы у министра оказалось побольше времени и он внимательнее все прочел, наверняка бы не захотел чего-то иного.

«А может, это только крючок?… Может, он пожелал получить меморандум, чтобы дискредитировать меня в глазах Шуберта и посадить на мое место кого-то из своих протеже?… Все возможно… — Подумав, он пришел к выводу: — Меморандум нужно составить так, чтобы ни Шуберт, ни Яскульский не сумели ни к чему прицепиться. Необходимо в начале и в конце вставить похвалу им. Особенно Шуберту, поскольку, если он креатура министра, а это не подлежит сомнению…»

Дверь открылась, и вошел Шуберт. Малиновский едва успел спрятать заметки в стол.

— Вернулись? — воскликнул генеральный. — Ну и отчего же, черт возьми, не пришли ко мне?

— Собственно, собирался, господин директор…

— И что же?

— Непростой был доклад, — вздохнул Малиновский.

— Да говорите же, проклятие! Министр его принял?

— Стоило это немалых усилий, но в конце концов он признал нашу правоту.

Шуберт вытаращился:

— И что же с запросом того болвана?

— Ах! — махнул рукой Малиновский, давая понять, что министр запросом не слишком-то озаботился. — Зато вам, господин директор, он выразил глубочайшую симпатию, настоящее почтение. У меня даже сердце остановилось, поскольку я думал…

— То, что вы себе думаете, — ваше дело, — перебил его Шуберт. — Рассказывайте подробности.

Малиновский закусил губу. Раньше он грубости Шуберта вынес бы без протеста. Но он ожидал, что вице-директора генеральный станет воспринимать иначе, чем простого клерка. Как же он должен был себя контролировать, чтобы сносить эти грубые замечания!

Когда генеральный наконец вышел, Малиновский потряс ему вслед пальцем:

— Погоди, негодяй. По-другому еще запоешь.

Вряд ли он сумел бы реализовать такую угрозу в ближайшем будущем, но пусть только Яскульский получит отставку — а это казалось делом верным, — и тогда придет время подумать о Шуберте. Малиновский не сомневался, что получит место после Яскульского. Во всем фонде никто не подходил для него лучше. Красовский заикался, начальник отдела самоуправления Игнатовский мог бы, но Эварист уже разнюхал кое-что, с помощью чего запросто смог бы вычеркнуть и этого кандидата. Что касается Ягоды, то у него были возможности, но не было желания и лоска.

По крайней мере, отношения Малиновского с Ягодой не испортились. Майор, правда, не скрывал своего удивления по поводу повышения Малиновского, но со свойственной ему лояльностью начал воспринимать его как начальника, и это настолько смущало Малиновского, что он старался не заглядывать на свое бывшее рабочее место. Была тому и иная важная причина: настроение Боровича.

Этот изменился до неузнаваемости. Сделался сух, нелюбезен, молчалив.

«Зависть его точит, — думал Малиновский. — Вроде бы и два факультета у него за плечами, а я и одного не закончил, в обществе он тоже куда выше меня, а тем временем я пошел вверх, а он и с места не сдвинулся».

А значит, настроение Боровича надлежало воспринимать снисходительно. Однако Малиновскому не раз хотелось поставить того на место, дать почувствовать свою власть, осадить старого приятеля. Если он и не делал этого, то по многим причинам. Прежде всего, было неразумно портить отношения с человеком, посещающим лучшие дома Варшавы, с которым просто быть на «ты» означало выделиться самому; во-вторых, его дружбу с Богной тоже приходилось принимать во внимание, а кроме того, Малиновский любил Боровича, любил искренне и — что там говорить — очень ему удивлялся. И если ранее он неохотно признавался в этом даже самому себе, то сейчас, когда он мог хвастаться перед Боровичем своим директорством, счет как бы выровнялся.

«Дуется на меня? Пусть дуется, — думал Малиновский. — Потом привыкнет и смирится».