Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

Он никогда никому не признавался в этой терпкой оскомине, которая мучила его ночами, в тех мечтаниях, которые во тьме светились раскаленными до белизны нагими телами женщин, ныряющих в драгоценные меха, шикарными попойками в роскошных кабинетах ресторанов…

Он запер это в себе, запер так крепко, как только сумел, чтобы никто не смог прочесть это в его глазах. Потому-то он записался, например, в харцеры. Это давало ему хороший щит трезвости, открывало доступ к спорту — единственной территории, на которой он мог быть запанибрата с аристократами и богатыми коллегами, где он знакомился с их породистыми, шикарными, роскошными сестрами, невестами, кузинами, которыми после каждую ночь обладал в своем воображении, упиваясь их ухоженными телами и покорностью в горделивых очах…

А потом сидел, словно в клубном кресле, на скрипучем венском стуле, куря вместо гаванской сигары скверную папиросу, и сквозь дым всматривался торжествующим взором в кривую железную кровать, на которой покоилась уставшая от любовных игр несуществующая любовница.

Тяжелы были дни после таких мечтаний, дни отчаянных усилий, упорной учебы — нечеткая, туманная, но единственная дорога к избавлению, дорога, ведущая к корыту.

Эварист Малиновский прекрасно помнил те дни и ночи. Между ними, как между жерновами, болезненно шлифовались его психика, его сознание и характер. Они не стерли его в прах, но выточили из него твердое бронированное зерно.

Он знал, чего хочет, и понимал себя слишком хорошо, чтобы что-то могло отклонить магнитную стрелку в его жизненном компасе. Та всегда и везде находила свой полюс, к которому устремлялось все его существо, все желания, все надежды и мечты.

Последние годы были самыми тяжелыми. Смерть матери заставила его оставить учебу, нырнуть в провинциальную дыру, стоять за прилавком аптечного магазина, из окон которого виднелся лишь грязный квадрат ратушной площади, ставший, казалось, для него границами мира. Он вставал перед зеркалом и с недоверием глядел на себя: разве он, молодой, красивый, умный и ловкий, образованный, не достоин лучшей жизни?… А потом смотрел в окно, и его охватывал ужас.

— Бежать отсюда, бежать побыстрее и любой ценой! — говорил он себе, кусая губы.

Отъезд его и правда напоминал бегство. За неделю он продал все за бесценок, потерял на этом, только чтобы суметь выбраться в столицу. В Варшаве после серьезных усилий получил должность в «Кассе больных» [15] «Касса больных» — финансовая страховая организация, обеспечивавшая финансирование опеки здоровья ее членов; существовала в Польше в 1919–1933 годах. . Но и здесь не открывалось никаких перспектив. Переход в строительный фонд дал лишь увеличение заработка, возможность откладывать, а еще — шанс существовать, носить элегантную одежду и сохранять милое, беззаботное выражение лица. И ничто не менялось. Когда прошел год, он с ужасом понял, что маска спокойствия и беззаботности начинает прирастать к лицу, что он смиряется с судьбой. Эварист не потерял веры в себя, но терял веру в свою удачу.

И снова он вывернулся. Как в университете через скаутинг, как в «Кассе больных» через служебные организации и политические партии, так и теперь решил выплыть, проникнув в общество. Ухватился он за эту идею обеими руками, и счастье улыбнулось: в фонд пришел Борович, один из тех университетских товарищей, которые, принадлежа к высшим сферам, меньше всех задирали нос. Через Боровича он пробрался в дом Богны Ежерской, где сперва ощущал себя весьма не в своей тарелке, чувствовал напряжение нервов, пребывая в постоянной готовности и сохраняя лицо.

То был мир совсем иной, чем тот, где Малиновский жил ранее. Другими были здесь люди, другими — по крайней мере, с виду — мотивы их поступков, другое отношение к жизни. Что удивляло сильнее прочего, так это их непонятное позерство, а то и просто наивность в желании придать значение вещам нереальным, непрактичным, не имеющим никакого смысла в повседневной жизни. Они казались детьми, которые не понимают смысла окружающей действительности. Болтали об отвлеченных материях, долго спорили на столь эфемерные темы, как, скажем, искусство или философия, либо вели повседневные дела со странной претензией, словно видели в них проявления неких куда более важных проблем.

При этом сама манера их речи, недомолвки, сокращения и обрывки фраз, заговорщические ухмылки, упоминание фамилий, которых хватало для аргументации, словно те выражали целые комплексы понятий, — все это казалось странным, чужим, забавным, но все же привлекательным.