Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

— Не нужно ничего думать. Думаю я, а ты должен делать, что я скажу.

Он достаточно в свое время набегался на пятый этаж, а теперь мог и на второй поездить, и делал это с большим удовольствием, поскольку то был явный знак его власти. В самом начале он случайно услышал разговор двух привратников.

— Таким важным сделался, — говорил один, — раньше-то по лестнице шуршал на пятый, а теперь, как директором стал, и на второй пехом не соизволит.

— Задается, — добавил второй. — Лучше говори ему, как я: лифт застрял, господин директор. Тогда выругается и пешком пойдет.

Оба перепугались, когда он вышел из-за колонны. Через час он их уволил. Дело даже дошло до общественного суда, однако уволенные привратники ничего не получили, поскольку свидетельства директора о недопустимых действиях служащих низшего звена хватило, чтобы подтвердить справедливость увольнения.

Похожая история случилась и с одним из служащих в счетном отделе, с неким Любашеком. Все началось даже весело. Любашек пришел к Малиновскому с жалобой на одного из коллег, который якобы сказал о нем: «Любашек-то колеса не изобретет».

Поскольку в компетенции Малиновского находились и персональные дела, пострадавший пришел к нему искать справедливости.

— Так он вам сказал? — усмехнулся Малиновский. — А что, может, вы колесо изобрели?

— Я? — удивился чиновник.

Был это несколько нерасторопный и немолодой уже человек, всегда дурно одетый, и притом кланялся он начальникам без должного уважения; Малиновский его не любил.

— Да. Спрашиваю: вы изобрели колесо?… Нет?… Ну, тогда и делу конец.

— Но он меня оскорбил.

— Так и вы его оскорбите. Скажите ему, что он… ну, Америки не откроет. А мне прошу этими глупостями голову не забивать. Можете идти.

Но назавтра, когда Малиновский по своей привычке обходил отделы, наблюдая за работами, в счетном он вспомнил Любашека и спросил:

— И как, господин Любашек, изобрели вы уже колесо?

Все захихикали, как и следовало, а тот побледнел и ничего не ответил.

— Я спросил, — резче, но все еще весело повторил Малиновский, — когда вы придумаете колесо?…

— Как бы он нас им не переехал, — добавил кто-то услужливо.

— Ну, господин Любашек, так что же будет с этой проблемой?

Чиновник вскочил и принялся громко кричать:

— Я… я… протестую! Протестую!..

— Что? Что вы делаете? — смерил его ироничным взглядом Малиновский.

— Протестую! Вы не имеете права надо мной смеяться… осмеивать меня!

— Успокойся! — одернул его кто-то из коллег.

— Это издевательство! Я протестую! — трясся Любашек.

Малиновский почувствовал, что и вправду зря он пошутил над Любашеком, но ведь хотел только сыронизировать. Если дурак не понимает юмора, то сам виноват. В любом случае, надлежало поддерживать свой престиж, потому Малиновский, сделав грозное лицо, повысил голос:

— Молчать!

— Не стану молчать! — кричал уже побледневший до полусмерти Любашек. — Вы не имеете права! Вы нынче такой большой, но совсем недавно еще штаны протирали на чиновничьем стуле. Что вы за фигура?! Да вы и сами колеса не изобретете!..

Малиновский ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули чернильницы.

— Я тебя, дурака, безо всякого колеса отсюда выкачу — только пыль столбом встанет! Прочь вышвырну!

Чиновник осел на стул, в комнате воцарилась мертвая тишина. Малиновский хлопнул дверью и вышел.

С увольнением контрактного служащего проблем было больше, чем с привратниками. Следовало выплатить компенсацию, к тому же дело требовало решения самого Шуберта. Генеральный и правда наговорил Малиновскому изрядно колкостей, но в итоге согласился. О том, чтобы оставить Любашека, просила и делегация служащих, но Малиновский настоял на своем. Те пытались воздействовать на него даже окольным путем, через Богну, и это разъярило его больше всего — когда Богна начала говорить о Любашеке, он решил раз и навсегда отучить ее совать нос в не свои дела.

— Дорогая, — сказал он, — прошу тебя не вмешиваться в мои управленческие решения. Мне, полагаю, самому хватит разума, чтобы поступить как следует. Я не выношу этой отвратительной моды, когда муж выслушивает бабскую критику. Со мной такое не пройдет! Все, точка, не о чем говорить!

Тогда ему показалось, что она обиделась, даже побледнела, что в глазах ее стоят слезы.

«Да ничего страшного, — подумал он. — Лучше запомнит и на будущее несколько раз подумает, прежде чем попытается мной вертеть».

Было это в первые месяцы руководства Малиновского, и с того времени не случалось, чтобы Богна хотя бы раз спрашивала о делах в конторе. Правда, он и сам охотно обо всем рассказывал. Она не раз обращала его внимание на одно или другое, а поскольку она хорошо разбиралась в обычаях, царящих в отделах фонда, некоторые из ее советов не были лишены смысла. Обиду она быстро позабыла — как он полагал, оттого, что он поступил как истинный джентльмен, принеся ей на следующий день целый килограмм шоколадных конфет. Ничего не сказал, даже не упомянул о вчерашней ссоре, но само собой разумелось, что это должно подсластить пилюлю.