Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

Именно Богна оказалась ему ближе прочих, более естественной и понятной. Хотя в конторе они встречались редко и для нее не было особенно почетно принимать господина Малиновского, она выказывала явный интерес к его персоне. Попав к ней, он сразу же сказал себе: «Внимание, братец! Женщина летит к тебе, как мотылек».

Он долго думал об этом и наконец решился: «Возможно, я достоин и лучшей судьбы, но при моем невезении лучше синица в руке, чем журавль в небе».

Впрочем, Богна нравилась ему. Может, и не красавица, и уже не юна, но отличалась она породой и лоском, выглядела элегантно, обладала широкими связями, собственным жильем и какими-то надеждами на наследство, пусть и небольшое, однако все лучше, чем ничего. Наверняка не могла равняться с мадемуазель Сименецкой или Паенцкой, чье приданое сразу превратило бы мужа в богача, но те были журавлями, дотянуться до которых нелегко, эту же женщину, похоже, саму к нему тянуло.

«Нужно ковать железо, пока горячо», — решил он и сосредоточил на этом решении все свои усилия. Чем ближе была цель, тем больше он в себя верил — в свою ценность, в свое предназначение.

Представление на должность вице-директора полностью подтвердило эту веру. Он ни на миг не допускал, что неожиданное повышение пришло вследствие чего-то иного, кроме признания начальством его личных качеств и квалификации.

Вспомнил, как некогда говорил кузен Феликс: «У всякого человека в жизни есть момент, когда счастье идет прямо в руки. Проблема в том, что нужно обладать рассудком и здравомыслием, чтобы это понять. Например, я сумел это сделать — и видишь, где я теперь. Жди хорошего случая».

Было это, когда Малиновский обратился к Феликсу за некоей помощью перед бегством из провинции в Варшаву. Феликс тогда, правда, ничего не сделал, но совет его оказался верным и мудрым.

Хороший случай пришел.

«…Совет твой, дражайший Феликс, исполнился до буковки, — писал Эварист, приглашая того на свадьбу. — И даст Бог, дойду я, может, до той же позиции, что и ты».

С младых лет Феликс представлял для Малиновского живой пример того, как выплывать на поверхность: двоюродный брат, степенный, уважаемый, ценимый и важный — а прежде всего богатый; в семье им гордились, на покровительство его ссылались всякий раз, когда желали добавить себе значения и солидности.

Его единственного он хотел показать Богне и ее знакомым, и не прогадал: Феликс произвел на них самое благоприятное впечатление.

А нынче «хороший случай», казалось, развивался в быстром темпе. Визит к министру и недвусмысленное поручение подготовить меморандум открывали новые возможности.

Он на миг остановился перед дверью своего кабинета. Не успел еще освоиться с ее реальностью: на темной поверхности висела табличка: «Вице-директор Э. Малиновский».

Каждый взгляд на эту дверь словно бы дарил ему уверенность в том, что перемена его судьбы не является лишь фантазией. Всякий, кто проходил по коридору, должен был заметить табличку, должен был увидеть, что господин Э. Малиновский — не один из миллионов, но занимает высокое, руководящее положение. Эта дверь больше, чем документ в кармане, больше, чем его фамилия, занимающая третье место в списке должностей, больше, чем что бы то ни было, обозначала его позицию среди людей, поскольку неустанно и надолго отсылала к внешним атрибутам власти.

Дверь открывалась в небольшой кабинет, обставленный обычной офисной мебелью, несколько необжитый, не имеющий никаких признаков личности Малиновского. С тем же успехом тут мог восседать завтра кто-то другой. Иначе было в огромном кабинете Шуберта, обставленном его собственной мебелью, где было ясно, что царит здесь сановник, которому разрешено формировать этот мир по своему желанию. Над желаниями этими в фонде посмеивались. Шутили Богна и Борович, а также и прочие, а Малиновский смеялся вместе с ними, но лишь над их словами. На самом деле кабинет Шуберта был обставлен просто прекрасно, в нем имелся угол для работы, угол для отдыха, а кроме того, парча, гобелены, ценные и даже весьма ценные предметы, мебель — элегантная и удобная.

Сперва Малиновский носился с идеями улучшения — одомашнивания своего кабинета. Не случилось это по нескольким причинам. Во-первых, не хотелось раздражать Яскульского, во-вторых, отговорила Богна, а кроме того, на это не было денег. Впрочем, с течением времени Эварист научился думать об этой комнате как о временном пристанище, об этапе, к которому следует привязываться лишь постольку, поскольку он первый.