Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

— Прости, Эв, но я полагала, что ты прежде всего им рассказал о разговоре с министром.

— И не подумаю! Еще чего! Мне предоставляется прекрасная возможность обратить на себя внимание высших чиновников державы, случай выделиться, показать, что я умею, — а я должен с высунутым языком бежать к своему начальству? Ну нет, дорогая, не стану.

Однако Богну это не убедило.

— Простая лояльность велит ничего не делать у них за спиной.

— Лояльность! — взорвался он. — Первый раз слышу, чтобы ради лояльности кто-то отказывался от карьеры.

— Впервые слышишь?

Малиновский поморщился. Она снова его поправляла. Он признавал ее правоту, более того, старался изъясняться изящно, но порой у человека может вырваться всякое. Он даже выписывал себе эти «уличные варшавизмы» — как называла их Богна — и не говорил уже «на дворе», «поехать на фирму», «первый раз слышу», «вареники с сыром», «одеть пальто», но когда в споре она обращала его внимание на употребление подобного словесного оборота, он терял уверенность в себе и раздражался, подозревая Богну в намерении смутить его таким образом.

Однако сегодня дело было слишком серьезным, а времени оставалось немного. Оттого он пропустил замечание мимо ушей и принялся убеждать Богну, что должен сохранять все в тайне от генерального и Яскульского, поскольку министр явственно просил о конфиденциальности. Кто знает, может, министр собирается сделать так, чтобы реформы были проведены по его личной инициативе?…

Наконец Эварист достал заметки:

— Тут я набросал базовые тезисы, но я так устал, так болит у меня голова, что над доведением его до конца я не могу работать. А дело срочное. Рассчитывал, что ты захочешь мне помочь…

Богна согласилась с радостью. Они сели за заметки, и Малиновский с удивлением слушал ее комментарии. Она прекрасно ориентировалась в делах строительного фонда и за свою многолетнюю работу сумела составить мнение о его правилах, уставе и регламенте. Некоторые из ее замечаний потрясали своей точностью. Она загорелась, и они говорили целый вечер.

Было уже поздно, когда она предложила:

— Если позволишь, любимый, я напишу проект меморандума. Ты должен уже ложиться, утром придется рано вставать, а мне пока спать не хочется. Посижу и попытаюсь написать. Может, тебе пригодится…

— Спасибо тебе, — зевнул он. — Но я и правда измотан. Тогда напиши, как мы и говорили… Доброй ночи, женушка, доброй ночи.

— Доброй ночи, любимый.

Она сердечно его поцеловала.

— И… вот еще… полагаю, в меморандум просто необходимо вставить несколько комплиментов Шуберту и Яскульскому: мол, их заслуги, плодотворный труд и все прочее.

— Как же это правильно с твоей стороны, — бросила она на него сияющий взор.

— Видишь, — улыбнулся он, — ты всегда думаешь обо мне хуже, чем следовало бы.

— О нет! — возразила она. — Я знаю, что ты добрый и благородный.

— Лишь бы в меру. Ага, еще одно: вы, женщины, всегда слишком говорливы, а тут нужно держать рот на замке. Никому ни словечка, понимаешь?

Она ответила ему взглядом, полным возмущения. Он погладил ее по волосам и пошел спать.

На самом деле он не устал, просто его измучил длинный разговор о фонде. Он уже ломал себе над этим голову несколько недель, хватит! Теперь он лежал, погрузившись в удобную постель, погасив свет и размышляя. Из комнаты доносился стук пишущей машинки. Это жена работала для него, его женщина, девица из графской семьи, большая дама, глядя на которую сложно было поверить, что у него есть право гладить ее по голове, ласкать ее тело или сажать за работу. Издалека она производила все то же впечатление неприступности, что и ранее, и не осталась ли она такой же для старого Эвариста Малиновского?… Для того, который, лежа в постели, удивлялся себе новому, господину из высоких сфер, бывающему у Сименецких или Паенцких, у Карасей, у знаменитых ученых, у крупных промышленников. Для того, кто играл в бридж с графами и банкирами, танцевал с женами послов и княжнами… Правда, эти знакомства, бридж и танцы еще не были для него повседневным хлебом, но он подстраивался, акклиматизировался в новом мире все больше.

В любом случае, он уже был кем-то. А теперь перед ним открывался и путь дальше, путь к высокому положению, власти, значимости.

«Так, может, и прав был Ягода, что я человек нужный, на своем месте, и что меня просто теперь узнали».

Эварист Малиновский засыпал умиротворенно, а сны его были легкими и приятными. Потому и проснулся он отдохнувшим, полным сил, довольным собой. Богна ждала его за завтраком. Он уже привык к фарфоровому сервизу, к ароматному кофе, красиво нарезанной ветчине, к теплым булочкам, тостам, джемам, однако все еще помнил те смешные времена с мутным желтым чаем, почерневшими алюминиевыми ложечками в кривом стакане, вчерашними булками и пятьюдесятью граммами ветчины, воняющей бумагой, в которой она лежала с вечера между створками окна.