Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

И правда, казалось, что тот смиряется. Стефан, который сперва и вовсе у них не появлялся, принялся время от времени заглядывать на часок, на два, сперва только с Урусовым, а потом и один. Правда, был напряжен и молчалив, но и это наверняка пройдет.

— Как думаешь, — спросил однажды Малиновский Ягоду, — Борович на меня отчего-то обижен?

— Обижен?… Не знаю… Не думаю…

— Кривится вроде… У него нет настроения? А?…

Ягода пожал плечами.

— Неврастеник. Нормальный парень, но неврастеник. Все они такие.

— Какие «они»?

— Они, господа. Кровь жидковата.

— Ну, знаешь, Казик, Борович вовсе не слабак.

— Именно что слабак. Не физически. Нервы на пределе, а прежде всего — воля слаба. Вид, обреченный на вымирание.

Малиновский поджал губы.

— Ну, не все. Я тоже шляхтич, однако…

— Ты — кое-что другое. Я не говорил о шляхте и нешляхте, потому как это глупое разделение. Я говорил о таких, у которых многие поколения жили в роскоши и культуре. А ты, брат, ты…

— Ну?…

Ягода коротко рассмеялся, нахмурился и сказал:

— Я, например, как суровое грубое полотно. Прочное, как не знаю что, не порвусь, не испорчусь, моль меня не съест, потому как невкусно ей, но полотно это, стервь такая, и не стелется, непросто его выстирать, выбелить, отгладить… А Борович и ему подобные — это как бархат или какой другой шелк, ни нужды в них, ни надобности, так, для развлечения, для приятности, для украшения.

Малиновский хотел возразить, встать на защиту людей, к которым уже сам себя причислял, но предпочел спросить:

— А я?

— Ты?… Интересно тебе?…

— Признаюсь. Интересно, где ты меня разместишь в этом своем… магазине.

— В самом центре. Товар со спросом, самый необходимый, самый практичный… Не слишком дорогой, не слишком простецкий, ситец… хм… в цветочек, в клетку, хорошо стирается, идет километрами, хорошо выглядит…

— Вот уж спасибо, — изобразил шутливую обиду Малиновский. — Хорошо же ты меня квалифицировал!

Однако на самом деле он чувствовал себя оскорбленным и в тот же день в разговоре с директором Яскульским сказал:

— Ягода — эдакий наш сельский философ.

Однако теперь, в двадцатый раз читая свои заметки и в двадцатый раз убеждаясь, что изменить их, расширить, конкретизировать, переделать в меморандум не сумеет, он подумал именно о Ягоде. У этого всегда имелись какие-то проекты, новации, какие-то «общественные основания» или «базовые тезисы»…

Но делиться с ним работой означало бы раскрыть карты, а еще — отворить перед ним двери, которые Малиновский сейчас держал двумя руками. Двери, которые вели к карьере.

Оставалась Богна. Вопреки обыкновению, об этих своих планах он с ней до сих пор не говорил, ни словечка не сказал. Предполагал, что встретит сопротивление. Богне нравился Шуберт, и ни за какие сокровища мира она не приложила бы руку к тому, чтобы выбить его из седла. На самом деле Эварист мог бы применить к ней средства, которые считал действенными: мог разгневаться, не разговаривать с ней, ну и на две-три ночи забыть о ее существовании. Был уверен, что этим он переломил бы все. Но не было нужды устраивать скандал, если достаточно справиться с проблемой молчанием.

Однако когда оказалось, что метить в кресло генерального пока рано, а при реализации плана пострадает лишь Яскульский, то выходило, что с Богной об этом можно говорить спокойно.

«Тем более что мне и не понадобится открывать ей все. Расскажу лишь, что я должен делать, и мимоходом спрошу ее совета. Она может даже не догадаться, какими будут результаты моего меморандума».

Однако Малиновский то и дело откладывал разговор, надеясь, что сам найдет решение. Ради этого он три дня ходил в контору в послеобеденные часы, закрывался в кабинете и писал. Однако написанное мало отличалось от первоначальных заметок.

Наконец он решился обратиться к Богне.

— Дорогая, — сказал он ей после ужина, — я вспоминал уже, как был с докладом у министра. Так вообрази себе, теперь министр желает, чтобы я составил ему меморандум о реорганизации строительного фонда.

— Чтобы ты составил? — удивилась Богна.

— Ну, не китайский же император. Говорю, что я, значит, я. Министр, понимаешь, недоволен деятельностью фонда. Особенно ему не понравились эти выброшенные впустую четыреста одиннадцать тысяч, и он хочет — на будущее — избежать таких неловких ситуаций.

— И что на это ответили Шуберт и господин Яскульский?

— Что?… Святая наивность!.. Они об этом ничего не знают!