Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

Впрочем, и оказий для новых вмешательств не представлялось. После увольнения привратников и Любашека среди персонала воцарилось, что называется, спокойствие.

«Научитесь еще, мерзавцы, господину Малиновскому кланяться», — повторял он про себя всякий раз, когда ранее кто-то относился к нему без уважения.

И научились. Научились кланяться и быстро подниматься, едва лишь он останавливался подле одного из столов. Понимали, что с господином вице-директором лучше иметь хорошие отношения, что его расположения можно добиться вежливостью, услужливостью и предоставлением информации о делах коллег. Началось это с доктора Петрушевского, выполняющего обязанности руководителя счетного отдела. Малиновский не слишком его любил, главным образом из-за докторского титула. Но когда при увольнении Любашека он смог добиться своего, показав его ошибки и небрежности именно благодаря информации, поспешно предоставленной Петрушевским, тот через шесть недель получил представление на руководителя.

— Все это политика, моя дорогая, — говорил он Богне. — А политика — это искусство единения людей.

— Или… их услуг, — отвечала она.

— Это уж все равно, — пожал он плечами. — Только бы делали то, чего я хочу, а уж что они там себе думают… Могут даже желать мне скорой и неожиданной смерти. Только бы я об этом не знал.

— Не думаю, чтобы ты говорил это искренне.

— Наверное… хм… наверное. Впрочем, я убежден, что они меня любят. С чего бы им меня не любить?

— Потому что ты об этом не заботишься.

— Что же, мне ходить перед ними на задних лапках?

— Не обязательно, но я полагаю, что вежливостью мы проще всего добиваемся взаимности от людей: нашей вежливостью к ним, — говорила Богна.

— А я вот уверен, что нет смысла напрягаться.

— Есть, — упиралась она. — Разве ты никогда не ощущал радости, которую дает чувство, что тебя окружают люди вежливые, сердечные, любящие тебя?…

— Нет, моя дорогая. Мне достаточно, чтобы они испытывали надлежащее уважение, чтобы боялись меня и ценили. А на симпатии мне плевать.

— Ты слишком холодно относишься к таким делам или уговариваешь себя, притворяешься. Но с этой точки зрения ты неправ.

— Это отчего же?

— Оттого, что чувства у людей играют куда большую роль, чем рассудок, чем трезвый расчет. И слава богу, что в мире все именно так. Пусть бы тебя и очень ценили, пусть бы и тряслись перед тобой — на этом ты своей карьеры не построишь.

— Еще посмотрим, моя дорогая, — улыбнулся он снисходительно.

Ведь он знал жизнь и прекрасно ее понимал. Был убежден, что человек стоит столько, сколько другие могут с него получить выгоды. Не обязательно денежной, но всегда — выгоды: то ли в форме протекции, то ли теша свой снобизм, то ли каким-то другим образом. Пока у человека есть деньги и значение в мире, до той поры с ним будут считаться и его любить, но только он станет никем, утратит богатство и позицию, то и собака хромая на него не оглянется. И никакая любовь, никакая вежливость тогда не отзовутся. Никто и ломаным грошом ему не поможет, никто не станет с ним считаться.

Чем дольше он жил, тем ярче представлялся ему мир широким корытом, к которому нужно прорваться, не жалея своих локтей и чужих ребер, уцепиться изо всех сил и жрать, пока не станешь настолько тяжел, что тебя и с места никто не сдвинет. Те, кто ближе всего к корыту, правят миром, те, кто дальше, довольствуются объедками и служат первым, отгораживая их от голодной толпы на периферии, где от отсутствия доступа к корыту люди придумывают себе идеи, философию, искусство, политические теории, гордые лозунги — словом, заменители питательного корма: денег, власти и значения.

Конечно, картинка эта не была красивой, и Малиновский никогда ею не восхищался. Прекрасно помнил презрение, которое еще со студенческих лет питал к толстым буржуям, плавающим в жире своей пресыщенности, но помнил и зависть, которая его пожирала, его, человека из плоти и крови, с неудовлетворенными амбициями и голодным брюхом, человека, который не мог отыскать для себя прямой или кривой, легкой или трудной, скользкой или тернистой — любой дороги к корыту, какой-либо щели в толпе, чтобы сквозь нее пробраться к настоящей жизни, к полным карманам, к набитому желудку, к старым винам и цилиндрам, к низко кланяющимся слугам, к шикарным женщинам, аристократкам, актрисам, чистым, ароматным, капризным, в шелках и твиде — изысканным и дорогим…

Одни из коллег наследовали право и положение от дедов и прадедов, другим дорогу торил мешок с деньгами, а он кружил на обочине и если не приставал ни к кому, если не имел друзей, то потому лишь, что не в силах был до них дотянуться, а такими же бедняками, как он сам, брезговал: ненавидел их, а скорее ненавидел в них свою собственную бедность, латаные штаны и ситцевое исподнее, студенческие столовые, швей и горничных, дешевые папиросы и дырявые ботинки.