Збигнев Домино - Польская Сибириада

— Я вам так скажу, господа, в ситуации, когда наша армия по каким-то политическим соображениям ушла в Иран, нам остается только терпеливо ждать окончания войны. Всегда после каждой войны мир приводит в порядок свои дела. Будем надеяться, что на это раз о Польше не забудут.

— Да дождемся ли мы? Черт знает, когда эта война закончится.

— И вопрос, кто эту войну выиграет? — подхватил Долина слова Мантерыса. — Немец на Кавказе, Сталинград того и гляди падет… выдержат Советы эту войну или не выдержат?

Шахницкий замахал руками, будто нечисть отгонял, слушать не хотел.

— Да вы себе представляете, что вас ждет, если Гитлер победит! Уж я то кое-что знаю на это счет, ох, знаю… Господь помиловал, успел я от них удрать. Хоть в Сибирь. А моя семья? Для Гитлера еврей — не человек. А вы знаете, что в оккупированной Польше с поляками творится? Выселения, виселицы, концлагеря. А с Советами мир после войны договорится. Уже сейчас они в союзе с Англией, Францией. И даже с самой Америкой. Ну и с нашим правительством, с генералом Сикорским. То, что наша армия из России ушла — плохо, даже очень плохо. Но это еще не конец света. Союзники должны победить антихриста Гитлера. И на это все наши надежды, пан Мантерыс, все наши надежды. А когда война закончится?!

Пану Шахницкому жилось неплохо. Пожалуй, даже лучше, чем русскому учителю Семкину с его многодетной семьей. У него было много клиентов, которые расплачивались за услуги продуктами. Не было дня, чтобы адвокат не приносил в свою каморку целой сумки еды. Холодно у него было, как в собачьей конуре, Шахницкий редко топил печку. Продуктами распоряжалась бабка Шайна, которая ему что-нибудь готовила. Долине с сыновьями он тоже иногда подбрасывал кусок сала, немного сахара или макарон.

Общество адвоката Шахницкого особенно полюбил учитель Семкин. У него были две страсти: политика и игра в шахматы. Семкин, единственный в доме, имел довоенный громкоговоритель, зовущийся «колхозником» . Пан Шахницкий, как пристало человеку с его фамилией, достаточно хорошо играл в шахматы, и замученный частыми матами учитель Семкин не переставал искать возможность реванша. Играли чаще всего в комнате Долины, потому что здесь по вечерам было немного теплее и, главное, спокойнее. А за игрой разговаривали о политике. Актуальной темой был Сталинград, судьба которого должна была решиться буквально со дня на день.

Как-то темным февральским утром «колхозник» в квартире учителя Семкина заревел на полную мощность. Сам Семкин, ошалевший от радости и гордости, бегал от двери к дверям, будил соседей-поляков и кричал:

— Товарищи поляки! Вставайте, слушайте! Мы победили в Сталинграде! Ура! Ура! Ура!

Долина собирался на работу. Семкин влетел к ним в комнату, бросился Долине на шею, обнимал, целовал.

— Ура, Ян! Победа! Победа! Слушай, Москва только что сообщила, что в Сталинграде сотни тысяч фрицев взяты в плен во главе с самим фельдмаршалом Паулюсом! Ян! Ты понимаешь, что произошло? Что это значит?

Из своей комнаты выглянул заспанный Шахницкий, Семкин и ему бросился на шею:

— Мат, мат Гитлеру под Сталинградом, товарищ юрист! «И на нашей улице будет праздник» сказал товарищ Сталин! И есть праздник! Ура! Ура! Ура!

Диктор московского радио Левитан своим характерным голосом читал сообщение ТАСС о полном поражении немцев под Сталинградом.

Сталинград! Сталинград! Сталинград! В ту суровую зиму название этого города на Волге было на устах у всего мира. «И на нашей улице будет праздник!» Эти слова Сталина кричали с красных полотнищ транспарантов, вплетенные в военные марши гремели из уличных громкоговорителей. Да, с момента разгрома немцев под Сталинградом россияне были уверены, что в этой войне они проиграть не могут.

В то же время, повседневные тяготы военного времени в далеком сибирском тылу были невыносимыми — голод, непосильный труд женщин, стариков и детей. И все младше становились призываемые под ружье юнцы. С фронта потоком шли «похоронки». С войны стали возвращаться тяжело раненные, покалеченные солдаты. «Все для фронта, все для победы!»

На этом фоне присутствие в тылу поляков, здоровых молодых мужчин, особенно бросалось в глаза. Не скрывали своего удивления и возмущения прежде всего русские женщины, вдовы и солдатки:

— А ты чего не на фронте?

— Наши родные там кровь проливают, а эти, здоровые бугаи, в тылу отсиживаются!

— Стыда у них нет, Бога не боятся!

В своем горе они не понимали, не хотели слушать объяснений: «Мы поляки, нас на фронт не берут, не наша это вина!»