Збигнев Домино - Польская Сибириада

Искать товарища Рудых отправились Долина с Юзеком Шайной.

Пошли и не пожалели. Рудых оказался человеком добрым. Они не только получили от него подводу и готовый гроб, чтобы похоронить Броду; он тут же предложил им работу. И обещал помочь всем кочующим на вокзале полякам устроиться в Тулуне с жильем. Зима на носу…

А зима с сорок второго на сорок третий год была необычайно суровой. Причем на всем евроазиатском континенте. А в Восточной Сибири просто свирепствовала. Даже местные жители не могли припомнить таких обильных снегопадов и таких трескучих морозов.

Долине с сыновьями выделили комнату в большом доме в Тулуне. До революции здесь, вероятно, жил какой-то богач, потому что дом был не только большой, солидно построенный, но и внешне отличался от других. Все наличники, дверные проемы, козырьки крыши были богато украшены деревянной резьбой. Двор наглухо огорожен высоким забором из лиственницы с широкими воротами и отдельной калиткой. Во дворе — амбары, или бывшие купеческие склады, коровник, конюшня и баня, впрочем, наполовину развалившаяся. По высокой деревянной лестнице входящий поднимался на обшитое тесом крыльцо.

Когда по распоряжению Рудых Долина и многочисленное семейство Шайны вселились в этот дом, там уже было несколько жильцов: учитель Семкин, подслеповатый туберкулезник с кучей детишек, и одинокий холостяк, польский еврей Мечислав Шахницкий из Гродно. Пан Шахницкий, юрист по образованию и адвокат по профессии, был у Рудых юридическим советником. Шахницкий оказался в СССР, спасаясь из Гродно после нападения Гитлера на Советский Союз.

Долина получил работу извозчика в конторе Рудых. Лошадь стояла здесь же в конюшне у дома.

Промерзшие, голодные, побросали они свои узлы в углу маленькой комнатушки с двумя плохо заделанными окнами. Пусто. Печь холодная.

— Ну, ребята, тут мы теперь будем жить, — заявил отец. — Осмотритесь, а я пойду, распрягу коня и поищу дров, растопим печку, приготовим что-нибудь горячее.

«Коня распрягу!» — Сташеку эти слова напомнили, как когда-то дома, когда отец возвращался с лошадьми с поля, он кричал поджидавшей его маме: «Сейчас, Тося, коней только распрягу».

— А где конюшня?

— Здесь, у нас во дворе, завтра вам все покажу.

Отец вышел, а маленький Тадек прыгал от радости по комнате и выкрикивал:

— У нас конь есть, конь есть, конь!

Конь был молодой. Не из этих кудлатых крошечных сибирских «монголов», а красивый высокий вороной с белой звездочкой во лбу и такой же повязкой на правой бабке. Сташек бегал к Вороному каждый день и не мог на него нарадоваться. В морозной заиндевелой конюшне он прижимался к нему, как когда-то в Ворволинцах к гнедой Зуле, на хребте которой носился галопом по подольским ярам. Вороной, поначалу недоверчивый, уже на второй день узнавал мальчика и, раздувая розовые ноздри, слизывал с его ладони соленые хлебные крошки, которые Сташек отрывал от собственного рта. Раз конь был вороной, они его так и назвали, все равно никто не мог сказать, какое у него было раньше имя. Бывший конюх и водовоз ушел на фронт. До того, как пришел Долина, Вороной возил воду с разными конюхами, в основном женщинами. Ничего удивительного, что конь был неухоженный: шея натерта тяжелым хомутом, на хребте следы от шершавой седелки, поддерживающей дышла.

Долина лошадей любил. И уже через несколько дней Вороной заметно ожил. Накормленный, причесанный скребницей, конь поблескивал смоляной шерстью. Увидев Сташека, он громко ржал, бил передним копытом и вытягивал шею.

Отец вскакивал задолго до рассвета — зимний день короток. Одевался в темноте, почти ничего не ел, спешил в конюшню и запрягал Вороного в сани, на которых была укреплена обледеневшая бочка, вмещавшая несколько сотен литров воды. С этой бочкой отец ехал на реку. Там из огромной проруби, которую ему вместе с другими водовозами приходилось каждое утро на трескучем морозе пробивать заново, он черпаком наполнял бочку речной водой и развозил ее по городу, куда скажет Рудых. И так весь день.

Мальчишки вставали поздно, чем позже, тем лучше: спешить было некуда и незачем. Комната за ночь выстывала так, что замерзала вода в ведерке. С едой тоже было не густо. На весь день отец оставлял им по кусочку хлеба, иногда немного супа в котелке, который каким-то чудом остался со вчерашнего вечера. В доме было спокойно, только с самого утра жена учителя Семкина верещала на мужа и непослушных детишек. Шайны все, за исключением бабушки, шли на работу. Улочка, на которой стоял их дом, тоже была тихая. Городской шум сюда не доходил. Комната была практически пустая. Из мебели были только колченогий стол, старая табуретка и стоячая вешалка. Кровати не было. Чтобы не спать на полу, от которого тянуло стужей, отец смастерил нары из досок, а из набитых сеном мешков — матрас. Из домашних вещей осталась только подушка, потому что в Тайшете пришлось продать даже перину, чтобы купить еды. Накрывались, чем придется. Так же и одевались. Труднее всего приходилось Тадеку, который давно вырос из всего, в чем приехал из Польши. Мамы не было, некому было что-нибудь сшить, подогнать. Вот он и носил то, из чего вырастал и что не успел изодрать в клочья Сташек. Все, конечно, было слишком большим, не по размеру. Сташеку было проще, он рос быстро и все, что можно, донашивал за взрослыми: старые валенки, ватные штаны и фуфайки. Неважно, что все слишком широко, можно обернуться, подпоясаться бечевкой. Рукава длинные? Это же хорошо: по крайней мере, есть куда замерзшие кулаки спрятать. Ну и ушанка — здоровая, сползающая на глаза, зато теплая, из заячьих шкурок, подарок тети Бурмакиной из Шиткино.