Збигнев Домино - Польская Сибириада

— Черт подери, меня вчера эти бабы в бане чуть вениками не забили! Разве им объяснишь…

В Тулуне городская баня была общая, купались все вместе, не разбирая ни возраста, ни пола. Долина боялся вшей, и раз в неделю все трое шли в баню. Народ раздевался в предбаннике, тряпье сдавал в пропарку, брал тазики и березовые метелки- «веники» и входил в тонущую в клубах пара моечную.

Сташек такую городскую баню запомнил еще со времени транспортировки в Сибирь, когда конвой загнал туда всех вместе — от мала до велика. Он тогда стеснялся, не смел глаз поднять, рядом были знакомые из вагона, из Червонного Яра. Все голые: красивая, как статуэтка, Циня Бялер и сгорбленная от старости с опухшими, как колоды, ногами, с обвисшей грудью — бабушка Шайна. Они тогда мылись в глубоком молчании, онемевшие от стыда. В тулунской бане все были друг другу чужие. А среди чужих и стыд не такой. Да никто тут друг на друга и не обращал особого внимания. Люди пришли помыться, пропарить замерзшие косточки. А если в голой толпе попадался какой-нибудь извращенец, придурок, который не мог сдержать похоти, — беда такому: бабы, а именно их здесь было большинство, поднимали крик, бросались на него с кулаками, обливали шайками ледяной воды, до крови хлестали березовыми вениками.

— Потри мне, голубчик, спину, никак не достану сама.

— Плесни, пожалуйста, горячей воды из шайки, чтоб по всему телу разлилось.

— Мыльца не одолжишь?

— Крепче, крепче бей, веника да спины не жалей. Я выдержу! Ой, бабоньки, как хорошо!

— Пару, пару поддайте, не жалейте!

— Пару, пару, нет лекарства лучше горячего пара.

В бане била в нос, перехватывала горло ядреная смесь запахов: хозяйственного мыла, людского тела, экскрементов, прогнившего дерева, раскаленных докрасна камней, с треском раскалывающихся и с шипением стреляющих клубами пара, когда на них плескали ледяной водой. В бане тепло размаривало, не хотелось думать, что там, на улице, мороз доходит до сорока градусов, не хотелось из бани уходить…

Долину той зимой замучила часто повторяющаяся куриная слепота. Особенно она докучала вечером, когда нужно было еще развезти пару последних бочек воды. Делать нечего, приходилось оставлять маленького Тадека одного в комнате, а Сташек ехал помогать отцу. Выплескиваясь из бочки, вода мгновенно замерзала и покрывала ледяной коркой сани, лейку, одежду. Подслеповатый отец разрешал Сташеку править Вороным. Конь поначалу недоверчиво косился на невысокого возницу, но после двух-трех попыток безоговорочно ему подчинился. Овес для Вороного отец получал на зерновом складе. И время от времени ездил в свободное от работы воскресенье в колхоз за сеном.

— Ну что же, Сташек, придется тебе завтра со мной поехать за сеном. Возвращаться будем вечером, а я из-за этой куриной слепоты вижу все хуже. С Тадеком Броня посидит…

Из города они выехали затемно.

Несмотря на спешку, быстро наступившая зимняя ночь застала их на обратном пути далеко от Тулуна. Конь отдувался паром и, обессилев, останавливался каждую минуту, тем более что дорога через лес все чаще поднималась в гору. С наступлением темноты отец совсем ослеп и отдал вожжи Сташеку. В сани не сел, чтобы коня не мучить. К тому же на таком морозе плохо одетый человек тут же превратился бы в ледышку, поэтому Долина шел сзади за санями. И чтобы не потеряться, привязался бечевкой к стягу саней.

— Справишься, Сташек?

— Не волнуйся, папа, Вороной меня слушается!

— Ну да… Хорошо, хоть дорогу не замело, приведет нас в город.

В Тулун дотащились поздно ночью. Броня ждала их. Открыла ворота, помогла Сташеку распрячь Вороного. В комнате было тепло, Тадек уже спал. Броня поставила перед ними миску душистого картофельного супа. «Из чего она это сварила?» — удивился Сташек.

— Я уже волновалась, что вас так долго нет…

— Слепой я, как крот… Если бы не Сташек, не знаю, как бы мы справились…

Броня прижала голову Сташека к своей груди. Она была теплая, знакомо пахла домом. На этот раз Сташек не отскочил от нее, как сделал это когда-то в Каене, и даже подумал: «Как хорошо, что Броня с нами: за Тадеком проследила, суп приготовила, печку натопила…»

Только к середине апреля зима стала отступать. В солнечные дни по тулунским улицам текла талая вода. Сани прорезали глубокую колею в подтаявшем грязном снеге, разъезжая остатки разбросанного по улицам сена и следы конского навоза. Но под вечер все еще возвращался солидный морозец и стягивал все ледяной коркой гололеда. А уж если снежок припорошит, по городу не пройти, не проехать.