Джером Сэлинджер - Дж. Д. Сэлинджер [litres]

Реакция из-за шторки последовала – хоть и чуточку запоздалая, но восторженная.

– Как? Какой заголовок?

Миссис Гласс уже выставила караулы. Она отступила и вновь уселась с зажженной сигаретой в руке.

– Необычный, я сказала. Я не говорила, что он прекрасный или какой-то, поэтому просто…

– Ах-х, ей-же-ей! Тебе приходится подыматься спозаранку, малютка Бесси, чтоб не пропустить ничего стильного. Хочешь знать, что за сердце у тебя? Твое сердце, Бесси, – осенняя мусорка. Как тебе такое приметное название, а? Ей-богу, многие – многие несведущие – полагают, будто Симор и Дружок – единственные в семье, черт бы их драл, литераторы. Когда я думаю, когда присаживаюсь на минутку и задумываюсь о чуткой прозе, о мусорках, каждый день моей жизни идет…

– Ладно, ладно уже, юноша, – сказала миссис Гласс. Как бы ни ценила она заголовки телепостановок, как бы ни обстояло у нее с эстетикой в целом, в глазах ее зажегся огонек – не более огонька, но все же огонек, – знаточеского, хоть и извращенного удовольствия от того, с каким изяществом ее младший и самый симпатичный сын ее изводит. На долю секунды огонек этот заменил сплошную изношенность и, говоря просто, конкретную тревогу, что проступала у миссис Гласс на лице, когда она вошла в ванную. Тем не менее она тут же перешла к обороне: – А что не так с заголовком? Очень необычный. Ты! Тебе же что ни возьми – все банальность и уродство! Я же ни разу от тебя не слышала…

– Что? Это кому ни возьми? Что именно мне уродство, а? – Из-за шторки донесся шум небольшого наката, словно там разыгралась довольно малолетняя морская свинья. – Послушай, мне все равно, что ты говоришь о моем племени, убеждениях или вере, Толстуха, но не говори, что я нечувствителен к прекрасному. Такова моя ахиллесова пята, и ты этого не забывай. Для меня всё прекрасно. Покажи мне розовый закат, и я, ей-богу, обомлею. Что угодно. «Питера Пэна» [189] «Питер Пэн, или Мальчик, не хотевший вырастать» (первая постановка – 1904) – пьеса шотландского писателя и драматурга Джеймса Мэтью Барри (1860–1937). . Не успеет на «Питере Пэне» подняться занавес, а я уже растекаюсь лужицей слез. А у тебя еще хватает наглости утверждать, что я…

– Ох, заткнись, – рассеянно произнесла миссис Гласс. Могуче вздохнула. Затем с напряженным лицом глубоко затянулась и, выдувая дым ноздрями, произнесла – вернее сказать, выпалила: – Ох, что же мне делать с этим ребенком, а? – Она вдохнула поглубже. – Уже абсолютно никакой соображалки не хватает. – Она прожгла шторку рентгеновским взором. – А от вас ни от кого абсолютно никакой помощи не дождешься! Ни грана! Твой отец даже говорить ни о чем таком не любит. Сам знаешь. Он тоже волнуется, само собой, – я же вижу, какое у него лицо, – но ничем заниматься просто не желает. – Рот миссис Гласс сжался. – Никогда ничем не занимался, сколько я его знаю. Думает, все странности или гадости просто уйдут сами, стоит лишь включить радио, чтоб там запел какой-нибудь шнук [190] Болван, тупица (идиш). .

От обособленного Зуи долетел могучий взрев хохота. Его едва можно было отличить от гогота, но разница все же была.

– Так и думает! – без капли юмора стояла на своем миссис Гласс. Она подалась вперед. – Хочешь знать мое честное мнение? – вопросила она. – Хочешь?

– Бесси. Ради бога. Ты же все равно расскажешь, какая разница, хочу я…

– Мое честное мнение – я нисколько не шучу – я честно думаю, что он все надеется снова услышать всех вас по радио. Я серьезно. – Миссис Гласс опять глубоко вздохнула. – Всякий божий раз, когда ваш отец включает радио, я честно думаю, что он рассчитывает поймать «Что за мудрое дитя» и услышать, как все его дети, один за другим, снова отвечают на вопросы. – Она сжала губы и смолкла – бессознательно, – чтобы еще лучше подчеркнуть сказанное. – И я хочу сказать – всех вас, – сказала она и вдруг чуточку выпрямилась. – Включая Симора и Уолта. – Она деловито и глубоко затянулась. – Он совершенно в прошлом живет. Ну вот совершенно. Теперь уже и телевизор едва-едва смотрит – только если ты там. И не смейся, Зуи. Ничего смешного.

– Кто, во имя Господа, смеется?

– Ну так это ж правда! Он же абсолютно не соображает, что Фрэнни сама не своя. Ну хоть тресни! Вчера вечером, сразу после новостей в одиннадцать – что, по-твоему, он у меня спрашивает? Как я думаю, не хочет ли Фрэнни мандаринку ! Дитя лежит часами, все глаза выплакала, слова ей не скажи, бормочет бог знает что себе под нос, а твой отец спрашивает, не хочет ли она мандаринку. Я его чуть не прибила. В следующий раз он… – Миссис Гласс остановилась. Зыркнула на душевую занавеску. – Что смешного?