Джером Сэлинджер - Дж. Д. Сэлинджер [litres]

– Господи боже всемогущий, – сказал он. – Иногда я вижу, как умер под дождем. – Нейлоновая занавеска – алая, с канареечно-желтыми диезами, бемолями и скрипичными ключами – была небрежно сдвинута в изножье ванны, а пластиковыми кольцами прицеплена к хромированной штанге над головой. Нагнувшись, Зуи дотянулся до занавески и задвинул на всю длину ванны, скрыв себя от взгляда. – Ладно. Господи. Заходи, если заходишь, – сказал он. В голосе не слышалось явной актерской манерности, но резонировал он несколько чересчур; «разносился» безупречно, когда Зуи не стремился им управлять. Много лет назад, еще в детстве, ему на викторине «Что за мудрое дитя» постоянно велели «не заплевывать» микрофон.

Дверь открылась, и в ванную бочком проникла миссис Гласс, женщина средней плотности, в сетке для волос. Возраст ее при любых обстоятельствах был яростно неопределим, но с сеткой на голове – и того менее. Ее выходы в комнаты бывали обычно не только физическими, но и вербальными.

– Не знаю, как ты можешь по стольку бултыхаться в ванне. – Она тут же закрыла дверь – словно ради своего потомства вела долгую, очень долгую войну с послеванными сквозняками. – Это даже вредно, – сказала она. – Ты знаешь, сколько уже тут плаваешь? Ровно сорок пять…

– Не говори мне! Просто не говори мне, Бесси.

– Что значит не говорить тебе?

– Именно то, что я сказал. Оставь мне, черт побери, хоть иллюзию того, что ты там не считала, сколько минут я…

– Никаких минут никто не считал, юноша, – сказала миссис Гласс. Она уже была очень занята. В ванную она внесла продолговатый сверточек в белой бумаге, перевязанный золотой тесемкой. По всей видимости, в нем содержался предмет размером примерно с алмаз «Хоуп» [180] Темно-синий бриллиант весом в 44,52 карата, возможно, являвшийся частью алмаза «Синий Тавернье» (весом 115 карат), принадлежавшего французскому королю Людовику XIV и украденного в 1792 г. Назван в честь своего первого известного владельца Генри Филипа Хоупа (с 1824 г.). или оросительное приспособление. Миссис Гласс прищурилась на него и подергала за тесемку пальцами. Узел не поддался, и она вцепилась в него зубами.

На ней было обычное домашнее облачение – то, что ее сын Дружок (который был писателем и оттого, как сказал сам Кафка, не меньше, человеком неприятным) называл «мундиром предуведомления смерти». По большей части наряд ее состоял из освященного веками полуночно-синего японского кимоно. Днем в квартире миссис Гласс носила его почти неизменно. Со своим множеством оккультных на вид складок оно также служило хранилищем принадлежностей весьма заядлого курильщика и мастера-любителя на все руки: на бедрах были нашиты два гигантских кармана, и в них обычно содержались две-три пачки сигарет, несколько книжек спичек, отвертка, молоток с лапками, бойскаутский нож, некогда принадлежавший кому-то из сыновей, эмалированный вентиль-другой от крана, плюс шурупы, гвозди, петли и шарики от подшипников в ассортименте, – от всего этого миссис Гласс имела склонность, перемещаясь по своей просторной квартире, позвякивать на ходу. Уже десять лет, а то и больше обе ее дочери часто, хоть и беспомощно, сговаривались выкинуть это заслуженное кимоно. (Ее замужняя дочь Тяпа давала понять, что кимоно это, возможно, придется добить из милосердия тупым предметом, прежде чем сунуть в мусорный бак.) Сколь восточным бы ни был задуман халат при рождении, он ни на йоту не умалял того единственного мощного впечатления, которое миссис Гласс chez elle [181] Сама по себе (фр.). производила на определенного сорта наблюдателя. Глассы проживали в старом, но категорически не вышедшем из моды жилом доме на Восточных 70-х, где, возможно, две трети жилиц – из тех, что позрелее, – обладали меховыми шубами, а выйдя из дома ясным утром среди недели, как минимум с хорошей точностью могли где-то полчаса спустя оказаться на входе в лифт «Лорда-энд-Тэйлорза», «Сакса» или «Бонуит Теллерза», или же на выходе из него. В этих отчетливо манхэттенских декорациях миссис Гласс выглядела (с бесспорно неотесанной точки зрения) довольно живительным бельмом на глазу. Смотрелась она, во-первых, так, будто никогда, вообще никогда не покидала здания – но если и покидала, то в темном платке и направлялась при этом к О’Коннелл-стрит, дабы забрать тело кого-нибудь из своих полуирландских-полуеврейских сыновей, только что в результате канцелярской ошибки застреленного «черно-рыжими» [182] «Черно-рыжими» по цвету одежды солдат (черные ремни и форма желтовато-коричневого цвета) назывались английские карательные отряды в Ирландии в 1920–1923 гг.; они принимали участие в подавлении ирландского национально-освободительного движения. О’Коннелл-стрит в Дублине в июле 1922 г. была занята отрядами Ирландской республиканской армии, и на ней шли едва ли не самые ожесточенные бои Ирландской гражданской войны. .