Александр Сегень - Тридцать три удовольствия

— Ветряная? — спросил я.

— Нет, — ответила Птичка, уже начиная улыбаться, — водяная.

— Все равно! Я, Дон Кихот Ламанчский, желаю сразиться с водяным млыном, кто больше зъисть галушек, борща, ковбасы и сала.

— Тогда уж не «больше», а «бильше», — все больше светлея улыбкой, сказала Лариса.

— Киевляночка ты моя, — прижал ее к себе Николка.

Когда мы выехали на Днепр, вдруг брызнуло солнце, и величественная панорама Киева засверкала куполами Лавры.

— Какой город! — воскликнул я. — Неужели ты, Птичка, променяешь его на Москву?

— Ах вы злыдни, — сказал водитель, — такую дивчину увозите!

Он подвез нас к ресторану, и я щедро заплатил ему, человеку, спасшему нас от продолжения знакомства со львом и крокодилом.

Ресторан оказался шикарным, Лариса сказала, что в прежние недавние времена тут обслуживали только иностранцев за свободно конвертируемую валюту. Настоящая водяная мельница крутила колесами, в которых клокотала вода. Официант в красиво расшитой украинской рубахе предложил нам обширную карту блюд, и мы назаказывали всякой всячины — драников, борща с пампушками, облитыми чесночным соусом, вареников со сметаною, поросенка запеченного, еще чего-то. Пили «Древнекиевскую» — водку, выпущенную к юбилею города по стариннейшим рецептам. Ее подали в фигурной четырехгранной бутылке, по силуэту напоминающей колокольню. После такого выплеска переживаний мы опьянели после первых нескольких рюмок, я счастливо улыбался и говорил:

— Птичка, Птичка, какая же ты красавица!

— Но-но, это что еще за ухлестывания! — ворчал Николка.

— Сегодня мне позволяется все что угодно, — резонно возражал я. — Я совершил подвиг, достойный Александра Матросова.

— Мне все кажется, что они и здесь нас найдут, — поежилась Лариса. — Все-таки, это ужасно, ужасно! Я до сих пор не могу в себя прийти.

— Я пристрелю их, если они сюда явятся, — храбрился я.

— Ты хоть проверил, там патроны есть? — спросил Николка.

— Не важно, — сказал я. — Я закидаю их галушками, я натравлю на них бешеного печеного поросенка.

— Ты говоришь, могу ли я променять Киев на Москву, — сказала Птичка. — Хоть на Тьмутаракань, хоть на Колыму, только бы уехать из этого Лесного Массива, с противной улицы Киото. Только бы убежать от бесконечного самодурства отца и преследователей проклятого наркомана.

— Я сразу понял, что он наркоман, — заметил я, живо вспоминая минуты на лестничной площадке второго этажа.

— Когда-то он был хороший, — потупилась Лариса.

— Он и теперь, поди, хороший, — фыркнул Николка. — Небось они с Николаем Ферапонтовичем уже сбегали в магазин и вмазали как следует.

— Он же не пьет, только колется, — возразила Птичка.

— Откуда, интересно, у него пистолет?

— Известно откуда, — хмыкнула Лариса, — у него же отец генерал.

— Грохотов?

— Почти. Шумейко.

— Здорово! Прямо как нарочно придумано. А где вы с ним жили?

— Не абы где. На Крещатике. Квартирочка будь здоров.

— Жаль, что наркоманом стал, а то бы вы никогда не расстались.

— Одеколон! Ты опять? Хочешь, чтобы я снова от тебя сбежала?

— Куда ж тебе теперь бежать, если ты и так в Киеве?

— На Северный полюс.

— Отставить ссору! Птичка, ты же видишь, что его просто бесит любой разговор про Менелая. Будь поделикатнее.

— Менелай — это муж Елены Прекрасной?

— Менелай — это сын генерала Шумейко.

— Слушай, Мамочка, а ведь пистолет-то теперь в розыске будет. Придется его сдать. А то — статья.

— Так прямо и разбежался. Це мое трофейное оружие, захваченное в неравном бою с разъяренной толпой бывших мужей и отцов. Пусть ищут. Надеюсь, сынок не совсем потерял разум и не станет рассказывать, как он выкрал у папаши пистолет и в каких целях хотел использовать. С каким удовольствием я буду извлекать его из тайника и любоваться им одинокими вечерами, вспоминая несколько изумительных минут на лестничной площадке в доме на улице Киото. Выпьем еще. Какая волшебная водка!

— За тебя, Мамочка! Нет, сегодня ты настоящий Мамонт. Как ты смог, нет, я просто не понимаю, как ты смог подойти к нему и так спокойненько выхватить у него пистолет? Я чуть с ума не сошла в ту минуту, мне казалось, что он непременно в тебя выстрелит и убьет. А потом нас. Ты герой! Герой!

— Буратино, ты герой.

— Однако смотрите, как стара пережитая нами ситуация. И Буратино, и Мюнхгаузен, и, если покопаться, то чего только не найдешь похожего в литературе. Сценка-то истертая. Может быть, потому я и не боялся подойти к бедолаге и отобрать у него огнестрельное оружие. Кстати, где-то был один к одному точно такой же эпизод, не помню, в каком фильме.