Александр Сегень - Тридцать три удовольствия

Из Москвы мы выезжали в тот день, когда грянуло первое крупное повышение цен, еще горбачевское, в три с половиной раза, и первые два часа после того, как мы с Николкой встретились на Киевском вокзале и сели в поезд, мой друг возмущался этим подорожанием, словно ехал в Киев не за невестой, а за совершением какой-нибудь финансовой сделки. С другой стороны, его можно было понять — за последние полгода он успел назанимать столько денег у самых разных людей, включая меня, что его не могло не заботить, как отдавать. Если с умножением на три с половиной, то получалась цифра, для Николки не представимая.

— А ведь впереди — свадьба! — сокрушался он. — Как быть, я абсолютно не представляю. Неужели Ардалион мне не одолжит? Ведь я же из Мексики привезу кучу долларов и все долги моментально отдам. Сволочь — Горбачев. Он-то и его клевреты небось уже захапали столько, что хоть в десять раз повышай цены, их это не колыхнет. А народ наш до чего же безропотен! Вон в Англии, только собиралось еще правительство ненамного повысить цены, так по всей стране митинги, манифестации, демонстрации. А у нас, как в том анекдоте: прикажут всему народу приходить завтра на всеобщую казнь через повешение, а народ только спросит, веревки и мыло свои приносить или там выдавать будут.

— Вы к свадьбе-то успели что-нибудь купить?

— Кольца только.

— И то слава Богу.

На другой день мы приехали в Киев. Было хмуро, холодно, капал противный мелкий дождичек. На мой вопрос, какую улицу нам нужно отыскать, Николка ответил:

— Киото, дом пять.

— Какое еще Киото?

— Она мне такой свой адрес оставила.

В душу мою закралось подозрение.

— Послушай, а может, все твои телеграммы, что ты отправлял, в Японию ушли?

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что она вполне могла назвать тебе любую другую улицу — Лондонскую, Юных Марсиан, Франкфурт-на-Майнскую, Советско-Кубинскую, Саудо-Аравийскую.

— Я тоже имел такую шальную мыслишку, но потом вспомнил, что Киев и Киото, кажется, города-побратимы.

Неподалеку от вокзала в киоске Союзпечати мы купили карту Киева. Там же можно было купить значок в виде желто-голубого знамени. Проштудировав основательно карту, мы наконец нашли улицу Киото на самой окраине города, за Днепром, в районе, называвшемся Лесной Массив. Теперь нужно было придумать, как заставить Птичку мигом забыть обиду и вернуться в Москву к Николке. Я предлагал нападение в масках, но Николкино предложение было хотя и проще, но надежнее:

— Как ты думаешь, подействует на нее, если я приеду с цветами и шампанским к ее отцу просить руки его дочери?

— А матери у нее уже нет?

— Умерла четыре года назад от инсульта.

— Ну что ж, патриархальность трогательна, и такой поступок может смягчить ее сердце.

Когда мы приехали, вся наша затея с прошением руки дочери рассыпалась. Дверь нам открыл не просто пьяный человек, а давно, много лет пьяный. Лицо у него было злое, под глазами синие мешки. Увидев нас, он заорал:

— Кого вам нужно?

— Лариса Чайкина здесь живет? — растерянно пролепетал Николка.

Добрых полминуты пьяное лицо мучительно что-то соображало, затем, не проронив ни слова, человек захлопнул с громким стуком дверь.

— Эх, я и забыл, что она мне рассказывала, как ее отец пьет, — покачал головой Николка.

— Н-да, — ответил я, — сие существо, кажется, не помнит, что такое есть оно само, не говоря уж о…

Я не успел договорить, потому что дверь вновь распахнулась, из нее выскочила Птичка и самым неожиданным образом кинулась на шею своему жениху. Было ясно, что для примирения ей вполне хватало визита Николки в Киев с повинной. Так что мое присутствие было излишним с самого начала. И меня это задело. Я решил придраться к чему-нибудь:

— А что это за невежливый человек открыл нам дверь? Я не люблю, когда со мной не здороваются в ответ на мои приветствия.

— Оставь, Мамочка, его в покое, это мой отец, — поморщилась Лариса. — Пойдемте в мою комнату.

Комната у Ларисы была очень маленькая — настоящая клетка для Птички. В ней стоял диван, журнальный столик, тумба с телевизором, небольшой книжный шкаф, чуть больше, чем наполовину заполненный книгами, торшер, сервант с посудой, два стула и кресло. Свободного пространства все сие названное почти не оставляло. Едва мы успели рассесться вокруг журнального столика и откупорить шампанское, как дверь бесцеремонно распахнулась, и возникший в комнате родитель наконец издал человеко-подобные звуки: