Александр Сегень - Тридцать три удовольствия

— И все-таки, скажи, что ты чувствовал, когда подходил к нему и брал у него пистолет?

— Ничего. Я только думал о том, как бы Николай Фортепьяныч подольше задержался на лестнице. И еще…

Я чуть было не сказал, что еще мне хотелось проверить реальность моего существования в мире. А вдруг, если бы он выстрелил в меня, тут же оказалось бы, что вся моя жизнь — какой-то очередной розыгрыш, устроенный нам на потеху Ардалионом Ивановичем, «Тяга-Икс», из меня вытащат простреленное Менелаем сердце и покажут мне, что оно сделано из папье-маше, а сам я — всего лишь торт со взбитыми сливками, безе и цукатами.

— Что — еще?

— Еще я уже, кажется, начинаю косеть. Какие-то бредовые мысли в голову лезут.

— Интересно, интересно, какие? — задорно спросила Птичка.

— Какие? А вот хотя бы взять да и украсть тебя у Николки и увезти на Северный полюс. Пусть он теперь будет Менелаем, а я — Парисом.

— Лучше не на Северный, — рассмеялась Лариса.

— На Южный?

— Нет, на Нил, на фулюки.

— Но-но! — грозно рыкнул Николка.

— Опять он свое «но-но». Вот как поедем на Нил на троечке с бубенцами, а Николку посадим на козлы, пусть тогда но-нокает сколько влезет, — сверкая глазками, раззадорилась Птичка. — До самых фулюк на троечке!

— Сама ты фулюка. Ну дай, ну дай, ну дай поцелую.

Николка стал приставать к Птичке с поцелуями.

— Не приставай к ней, постылый, — прорычал я.

— Мамочка, убью!

— У меня, между прочим, пистолет.

Музыканты в нарядных украинских костюмах взялись играть на своих электрогитарах, я вырвал Ларису из объятий Николки и стал с ней танцевать. Однако хороша же была «Древнекиевская» — в глазах у меня все счастливо расплывалось, и Лариса в своем пушистом красном свитере была как горячее пламя, пляшущее передо мною, сверкающее зелеными искрами глаз и лучами золотистых волос.

Музыканты спивали какую-то смешную писню:

Нет, надо было срочно ехать в Москву, а не то это плохо бы кончилось. Ну куда мне было отбирать у Николки его невесту? Мыслимое ли дело — у лучшего друга!

Я схватил Ларису за руку, притянул к себе, поцеловал в горячую щечку и повел к нашему столику.

— Все-все-все, одеколончики и птички мои, пора нам на вокзальчик и в Московочку.

— Подожди, я еще поросенка не доел! — возмущенно жуя, развел руками Николка.

— Может, ты еще раз хочешь с кем-нибуль посоревноваться? Было бы нехудо повторить, — предложил я. — Только вон того не бери себе в соперники, — я указал на одного из музыкантов, огромную бочку с усами. — Иначе тебе придется завтра утром в голом виде кланяться Богдану Хмельницкому.

— Ты меня заменишь.

— В Киеве нет сфинксов, а я — сфинксопоклонник.

— Свинопоклонник ты. Ладно, сейчас доем и поедем.

— Между прочим, уже семь часов.

— Мы, конечно, могли бы переночевать у кого-нибудь из моих подруг, — сказала Лариса, — но во-первых, я со всеми перессорилась, а во-вторых, ужасно не терпится поскорее уехать отсюда, из города моих кошмаров. Представляете, мне до сих пор мерещится, что вот-вот они войдут сюда оба. И оба с пистолетами. О, Боже, какой это был кошмар сегодня! Мамочка, миленький, пусть я отдала свое сердце этому обжоре, но моим героем отныне и навеки будешь ты.

Через несколько часов мы уже ехали в поезде. Я раздобыл в одном из соседних купе гитару, и Лариса тихо напевала свои чудесные, чудесные песни.

— На ее месте я бы после всего этого женился на тебе, а не на Николке, — сказал Ардалион Иванович, сидя у меня в гостях в съемной квартире на Семеновской и вертя в руках пистолет.

— Начнем с того, — возразил я, — что на ее месте ты бы не женился, а вышел замуж. Надо лучше знать русского языка. А во-вторых, посуди сам, зачем мне жениться на ней, если она любит Николку, Николка любит ее, а я никого не люблю. Кроме Родины. Но на ней мог жениться только Блок.

— Кто-кто?

— Блок. Поэт такой. У него есть стихи: «О Русь моя! Жена моя!»