Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Одеваясь в то утро, я долго смотрела в окно на льющийся в штормовое море дождь, на уродливые черные скалы вокруг уродливого блеклого особняка. И через некоторое время мне показалось, что было бы лучше не терзаться так, пытаясь сохранить обрывки старых отношений. Было очевидно, что Марк больше меня не хочет, и если бы я могла примириться с правдой и принять тот факт, что наши физические отношения умерли, то его безразличие не ранило бы меня более. Может быть, я бы даже примирилась с тем, что Марк ходит к другим женщинам, потому что к тому времени уже знала своего мужа достаточно хорошо, чтобы наивно полагать, что он всегда будет мне верен. Я знала, что у него бывали другие женщины. И мне не стоило унижаться, борясь за него, словно я – его любовница и целиком завишу от его милостей. Я остаюсь его женой, матерью его детей, хозяйкой его дома, и ничто уже не может этого изменить.

За завтраком, улучив момент, когда нас никто не слышал, я осторожно сказала:

– Если тебе больше не хочется приходить ко мне в комнату, не приходи, я пойму. Прошу прощения за вчерашнюю сцену в карете. Я не собиралась требовать от тебя выполнения супружеского долга.

Он долго смотрел на меня. Наконец произнес коротко:

– Это твое решение.

– Я просто думала, что нам обоим было бы легче, если бы…

– Именно так. – Но он меня не слушал. Когда я замолкла, он сказал с грубой откровенностью, которую я так ненавидела: – Спи одна, если хочешь, но не жди, что я последую твоему примеру.

Я постаралась не показать ему, как ранили меня его слова, и заметила только:

– Конечно, ты будешь делать это втайне, – и резко отвернулась, чтобы он не видел моих слез.

Он не потрудился ответить и через секунду вышел из комнаты. Я осталась одна, слушая, как его шаги затихают вдалеке.

Стул опрокинулся, когда я вскочила на ноги. Я побежала за ним, но к тому времени, как я добралась до холла, его уже не было, а когда я остановилась, тишина обволокла меня толстыми душащими складками. Мне стало тяжело дышать. В ужасе я огляделась: вокруг были только густые тени опустевшего холла, а с вершины лестницы из огромной рамы на меня с циничной улыбкой смотрел первый Пенмар, перебирая свои шулерские игральные кости.

Позднее лето незаметно перешло в осень; тихий свет лился на пустошь, ветер, более прохладный, чем раньше, дул с моря, и наконец, к моему смущению и сожалению, мне становилось все более очевидно, что у меня снова будет ребенок.

Новость эта была неожиданной и неприятной. Впервые советы Гризельды мне не помогли, потому что все мои предыдущие беременности были либо желанными, либо случались вследствие неосторожности, о которой я впоследствии не жалела. Но в этот раз я была осторожна. Я не хотела еще одного ребенка, и, когда беременность подтвердилась, я поначалу почувствовала такое отвращение, что не могла заставить себя сказать Марку, что случилось. Но ведь не было нужды сообщать ему известие немедленно. Первые несколько месяцев скрывать было легко, потому что он уехал вскоре после зачатия, провел некоторое время в Лондоне и в Оксфорде и вернулся в Пенмаррик только к Рождеству. Но даже тогда мы виделись так мало, что он ни о чем не догадался, а на Новый год опять уехал в Оксфорд, и я снова осталась одна.

Теперь он купил дом, особняк в деревне под названием Алленгейт, неподалеку от Оксфорда, где мог развлекать друзей с большим, нежели раньше, размахом. Он сказал, что это удобнее, чем снимать квартиру, и, кроме того, предпочитал деревенский простор скученности города. Он даже пригласил меня посетить свое новое жилье, но знал, что я откажусь; он помнил, как мне в свое время не понравился Оксфорд, как скованно я себя чувствовала среди его друзей-интеллектуалов. Моим единственным утешением было то, что Марк собирался жить в Алленгейте только в течение академического года, – уезжая из Пенмаррика в начале января, он обещал вернуться на Пасху, чтобы повидаться с детьми во время каникул Маркуса.

Когда он приехал, я была уже на седьмом месяце, и скрыть это было невозможно.