Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

– Но Саймон Питер – юрист, – сказала она, – а аборты запрещены законом. Я не могу обратиться к нему, я не могу попросить никого из Рослинов! Подумай, что они скажут! Они перестанут со мной разговаривать! Да я и так боюсь, что они узнают, что случилось.

– Но черт побери, Ребекка, что я-то должен делать? Бросить жену и самому отвезти тебя в Лондон? Что я скажу Изабелле? Как мне объяснить ей это?

– Я не прошу, чтобы ты ехал в Лондон, – спокойно сказала она, на ее напряженном лице темным пятном горели глаза. – Этого я от тебя не требую. Да и как я поеду в Лондон? Что я скажу детям?

– Ты должна. Послушай, давай я позвоню Доналду, Доналду Маккре. Он сейчас в Лондоне. Он встретит тебя на станции, присмотрит за тобой. Он наверняка знает человека, который все сделает как следует, в нормальной больнице. О деньгах не беспокойся. Я заплачу. Но этим надо заниматься серьезно, понимаешь? Нельзя ходить к знахарке с грязной улицы.

– Я не могу принять от тебя деньги, – сказала она.

– Не глупи. Мне ничего не стоит помочь тебе деньгами.

– Но что я скажу детям?

– Скажи, что плохо себя чувствуешь. Скажи, что беспокоиться им не о чем, но что врач велел проконсультироваться со специалистом из Лондона. Будь открытой, уверенной в себе, и они ничего не заподозрят. Понятно? Ты меня слушаешь? Сделаешь, как я говорю?

– Да, – сказала она глухо. – Да, Джан, сделаю.

Но не сделала.

Через два дня из ближайшей телефонной будки мне в панике позвонила Дебора, сказала, что матери очень плохо, но что та запретила вызывать врача.

– Она зовет вас, – прошептала Дебора, плача в трубку. – О дядя Джан, я так боюсь… она такая белая, столько крови…

– Я приеду через десять минут, – сказал я. – Не волнуйся, Дебора. Все будет хорошо. – Но, положив трубку, позвонил оператору и вызвал из Пензанса «скорую».

– Ну что ж, – часом позже сказал мне врач в больнице. – Вам лучше мне все рассказать. Кто этот мясник? Тот, кто это сделал, заслуживает пожизненного заключения, чтобы больше ни одна женщина к нему не попала.

– Я не знаю, – бесцветным голосом сказал я. – Я не знаю, кто это был. – Я застыл от потрясения. – Я отказался помочь ей найти знахаря. Я хотел отправить ее в Лондон, к гинекологу. Она отказывалась ехать, боясь, что ее пуритане-родственники об этом узнают. Еще она не знала, что сказать детям, но мне казалось, когда я последний раз ее видел, что мне удалось заставить ее одуматься.

– Ребенок ваш?

– Нет.

– Тогда почему…

– Хотел помочь. Это моя невестка.

– Понимаю. – Он помолчал, а когда заговорил, сказал только: – Мне очень жаль. Мне очень жаль.

– Но разве вы ничего не можете сделать?

– Обещаю вам, мы сделаем все, что возможно. А вам лучше пока позаботиться о детях. Сколько лет девочке?

– Семнадцать.

– Вам лучше сказать ей, что положение сложное, что матери лучше на некоторое время остаться в больнице. Мальчика, наверное, лучше держать подальше от всего этого. Есть какие-нибудь родственники, к которым его можно было бы отправить?

– Я позвоню Саймону Питеру Рослину.

– Поверенному?

– Да, он ее двоюродный брат.

– Хорошо. Спросите, не сможет ли он сразу же приехать в больницу.

– Очень хорошо, – тупо сказал я и медленно пошел по белым, стерильным больничным коридорам к буфету в холле, где у них имелась телефонная будка.

Заговорила она только раз. У постели дежурил полицейский в штатском на случай, если она назовет имя знахаря, врач и сестра тоже там были, но если не считать их, там присутствовали только Саймон Питер, Дебора и я. Саймон Питер на меня не смотрел; он обнимал Дебору, которая беззвучно плакала в носовой платок, а глаза его не отрывались от Ребекки. Больше никто из семьи не пришел; Джонас сидел в приемной с женой Саймона Питера, поэтому мы трое были заключены в четырех больничных стенах, а перед нами на кровати без движения, с закрытыми глазами, с посеревшими губами лежала Ребекка, и жизнь медленно вытекала из нее на наших глазах.

Я мог думать только о прошлом. Я вспоминал четырнадцатилетнюю Ребекку Рослин в клетчатом платье на лужайке перед домом священника, Ребекку Касталлак двадцати одного года, только что вышедшую замуж за моего брата Хью; вспомнил ее неожиданное вдовство, рождение Джонаса, вспомнил, как мучительно она оправлялась от горя. Я снова увидел ее в том алом атласном платье, когда она впервые отдалась мне, наши долгие, неровные отношения в течение десяти долгих, тяжелых лет. Но я не вспоминал о ссорах, о бурных сценах, о словах, о которых мы позже всегда сожалели. Я помнил только счастье, радость, смех; помнил только, как гордился ею, когда мы ходили гулять по вечерам, о том, как хорошо мне было лежать рядом с нею в спальне, о желании, которое возвращало меня на ферму даже после наших первых ссор. Десять лет она была самой важной женщиной в моей жизни, женщиной, которую я любил больше всех на свете. Я любил ее не так, как сейчас Изабеллу, но все равно я ее любил, а она любила меня. Тогда почему, если это было так, мы так часто делали друг друга несчастными?