Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Я поднялся. Присутствующие посмотрели на меня. Винсент читал абзац, в котором отец назначал Адриана душеприказчиком по своим литературным произведениям, но, когда я встал, он остановился. Я взглянул на сестер. Мариана была хорошо одета, красива, ее голубые глаза были холодны как лед; Жанна была бледна, ее лицо было искажено от горя; Элизабет была холодна, враждебна. Я перевел взгляд на Парришей: на Уильяма, громоздкого и неряшливого, чей веселый рот сейчас не улыбался, на Адриана, высокого и угловатого, – лицо его было омрачено чувством, которого я не мог понять. Я вгляделся в Элис, увидел презрение к себе на ее лице с крепко сжатыми губами, а потом задержал взгляд на священнике. Он все знал. Его лицо было непроницаемым, но все же полным осознания того, что именно будет значить для меня завещание. Он знал. В лице Джан-Ива тоже было знание, не знание священника, а знание намного более горькое, и тогда я понял, что ему всегда был известен текст завещания. Именно завещание привело его на ферму Рослин, оно заставило его втереться в доверие к матери и тем самым ко мне, завещание заставило его принимать участие в моих планах. Он сбросил со счетов шанс получить наследство от отца, но зондировал почву на предмет получения наследства каким-нибудь иным образом; он строил планы на будущее, пытаясь оказаться на правильной стороне, когда отец умрет.

Я стоял и смотрел на всех них и понимал, что они так же далеки от меня, как и я от них. Никому из них не было до меня дела. Да и почему бы им должно быть до меня дело? Ведь и мне нет до них дела. Меня интересовали только мать и шахта.

Я вышел из комнаты. Никто ничего не сказал. Никто меня не остановил. Я выскользнул из дома, побрел по дороге, направился через скалы к шахте, но и на шахте мне не было утешения, не было покоя – только темная загадка главного ствола и отвратительный выброс воздуха из печи, и в конце концов я двинулся дальше, в Сент-Джаст, к Морве, вверх по холмам, к пустоши, к Чуну. Я шел и шел. Я ничего не замечал, ничего не чувствовал. Я даже не знал, куда иду. Добравшись до замка, я чуть было не спустился по холму к ферме, но понял, что еще слишком рано, что я еще не могу решиться сказать ей. Знание было слишком постыдным. Мне хотелось поговорить об этом, попробовать снять с души ужасный груз, но поговорить было не с кем, кругом не было ничего, кроме широко расстилающейся пустоши, редких порывов ветра с дождем и видневшегося далеко на горизонте разрушенного моторного цеха шахты Динг-Донг.

Я пошел к Зиллану.

После того как рассеялась толпа, собравшаяся в церкви на похороны, деревня стихла. На улице никого не было. Я вошел в опустевший церковный двор, там было покойно. Могила отца была засыпана цветами, и когда я шел по дорожке, их аромат плыл мне навстречу. Легкий ветерок шевелил головки экзотических цветков, и, глядя на них, я вспомнил, что от меня здесь нет ни одного венка. Мать послала цветы от моего имени, но оплатила их сама. Я же не вложил ни одного пенни собственных денег, чтобы организовать отцу достойные похороны. Ни пенни.

Я сказал себе, что бесполезно жалеть о том, чего не сделал. Какая разница? Отец не мог увидеть эти цветы, не мог узнать, кто прислал венки, а кто – нет. И сожалеть теперь, мучиться желанием положить еще цветов на могилу, и без того засыпанную ими, было не только нелепостью, но и непростительной сентиментальностью.

И все же…

Я стоял у церковной стены. Я больше не мог думать; я только увидел скопления одичавших маргариток, все еще цветущих под защитой старых камней, и стал, наклонившись к ним, обрывать стебельки ближе к корню. Я не спешил. Я просто одну за другой срывал маргаритки, пока глаза мои вдруг не ослепли и я не перестал видеть.

Легкие цветы выпали у меня из рук. Земля под ногами была усыпана их лепестками, но я различал только белое расплывчатое пятно и, внезапно закрыв глаза ладонями, оперся о стену и заплакал, как не плакал с тех давних пор, когда был ребенком, в те времена, о которых старался забыть.

Плакал я долго. Лучше я себя потом не почувствовал, просто ощущал опустошение и скорбь. Я сел на землю спиной к стене и уставился на утопающий в венках могильный холм, но думать было не о чем; поздно было желать, чтобы прошлое сложилось по-другому, и хотя я пытался молиться, но не мог, веры у меня не было. Я все сидел и сидел на погосте. Я потерял счет времени. А когда заметил, что тени удлиняются, то услышал отдаленный стук кладбищенских ворот и понял, что больше не один.