Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

– Но… – Я не мог продолжать.

Раздавленный, я откинулся на сиденье и плотно закрыл глаза, чтобы не видеть лица Элис. Но я все-таки услышал ее голос. Она сказала:

– Пожалуйста, Адриан, не расстраивайся. Для меня это не имеет никакого значения.

– Погодите, – захотел уточнить сообразительный Джан-Ив. – Как интересно! Разве папа не был женат на твоей матери?

– Нет. Поэтому наша фамилия не Касталлак.

– Понимаю, – сказал удовлетворенный Джан-Ив. – Это как у кухарки Беллы и помощника конюха Дейви. Как здорово! Я рад! Я всегда знал, что ты слишком хороший, чтобы быть просто кузеном.

Он развалился на сиденье и начал изводить Уильяма вопросами о Джоссе Рослине.

Как только мы приехали в Пенмаррик, я отправился в свою комнату и заперся там. Я чувствовал себя измученным и несчастным. Сначала мне пришлось лицезреть в церкви миссис Касталлак, а потом, словно этого было недостаточно для одного дня, я вынужден был вытерпеть унизительную сцену с Джоссом Рослином. Когда я устало повалился на кровать, единственной моей мыслью было: «И как папа мог думать, что незаконнорожденность – не порок?» И на меня нахлынула безысходная тоска по Алленгейту и маме.

Я попытался представить себе будущее. Может быть, когда я поступлю в Оксфорд, папа разрешит мне проводить каникулы там или в лондонском доме, но до начала моего первого триместра в Оксфорде было еще два года. До октября 1914 года мне оставалось лишь переносить по возможности более стойко испытующие взгляды, шепоток сплетен и все несчастья, происходящие оттого, что мне приходится жить в Пенмаррике. Но в 1914 году я буду свободен; в 1914 году я начну жизнь с чистого листа на новом месте. Меня одолевало нетерпение. Схватив карандаш и бумагу, я нарисовал огромных размеров календарь, совсем такой же, как тот, что когда-то давно, в Алленгейте, был у Филипа, и повесил его на стену, чтобы можно было вычеркивать дни.

Стоял август 1912 года. Далеко на другом конце Европы, на Балканах, назревали осложнения, но даже Элис не могла заинтересоваться раздорами между такими далекими и варварскими народами. Бесконечные забастовки на родине, казалось, прекратились; в Ирландии опять начались волнения, но, поскольку в Ирландии они не прекращались никогда, это вряд ли могло сойти за новость, и, хотя готовился закон о расширении прав участия в выборах (к большому удовлетворению Элис), я думал про себя, что у этого закона мало шансов на одобрение в ультраконсервативной палате лордов, даже если за него проголосует палата общин. Короче говоря, время было пресное, и, не в состоянии отвлечься от личных проблем, наблюдая за событиями в стране и за рубежом, я с неохотой должен был задуматься о предстоящем спектакле под названием «изысканное, светское замужество Марианы».

После церемонии, которая должна была пройти в Вестминстере, в самом центре Лондона, в фешенебельной церкви Святой Маргариты во вторую субботу сентября, предстоял роскошный прием в «Клариджесе». Уильям согласился не быть шафером, но папа так и не решил вопрос о том, где нам жить в Лондоне, и мы уже начали думать, что миссис Касталлак все-таки решила остановиться в гостинице, когда папа позвал нас к себе в кабинет, чтобы обсудить этот вопрос.

– После некоторого колебания моя жена согласилась остановиться в городском доме, – сказал он, крутя в руках сигару, словно в нерешительности – зажечь ее или нет. На нас он не смотрел. – Завтра мы с ней уезжаем в Лондон. Она решила пожить в Лондоне две недели до свадьбы, чтобы заказать новые платья и привыкнуть к лондонскому обществу после такого длительного отсутствия. – Он посмотрел прямо на нас своими темными глазами и добавил без выражения: – О примирении не может быть и речи, но ради Марианы мы хотим создать для общества хоть какую-то видимость брака.

Мы ничего не сказали. Мы просто смотрели на него, и я невольно вспомнил о своей маме, как она, с сияющими глазами, выбегала из двери дома в Сент-Джонс-Вуде и бежала по тропинке ему навстречу.