Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

– Да, но… – Я не мог говорить. – Что теперь с нами будет? – с болью произнес я в конце концов. Но говорить все еще было трудно. Мне на ум приходили только простые, неловкие слова. – Пока мама была жива, все всегда было хорошо… а теперь, когда она ушла, нет ничего твердого… надежного.

– Ну же, дурачок, не говори ерунды! Что теперь случится? Ты думаешь, папа позовет нас к себе в кабинет, отрастит рога, начнет изрыгать пламя и велит, чтобы мы больше носа на порог не показывали? Я тебе удивляюсь! Откуда такое неверие в папу? Конечно же, он будет заботиться о нас, как и прежде. Не глупи!

Но папа все же позвал нас к себе в кабинет, чтобы обсудить наше будущее. Правда, он подождал до сентября, когда наше горе поутихло и я начал с тоской думать об учебе. Алленгейт уже давно казался заброшенным и покинутым; Мариана после похорон в слезах обещала заказать себе черные платья к лицу и вернулась в Лондон, а Маркус уехал в Корнуолл, чтобы наконец навестить мать; гувернантка мисс Картрайт увезла Жанну и Элизабет на месяц в Борнмут, потому что папа считал отдых у моря полезным для них после стольких печальных дней дома, а Хью уехал на неделю погостить к школьному другу в Норфолк. В день отъезда Хью, вечером, когда папа наконец остался один в доме со мной и Уильямом, он пригласил нас к себе после ужина в кабинет, и я инстинктивно понял, что он хочет поговорить о нашем будущем.

– Ну что ж, Уильям, – начал он дружелюбным тоном, – поскольку ты мне ничего не говорил, я не стал организовывать твой отъезд в Оксфорд в следующем месяце. Но, я думаю, ты уже решил, какую профессию хочешь избрать. Какое решение ты принял?

Уильям покраснел. Мне стало жаль его, потому что я знал, что он не любит учиться, а учиться надо было, если ему пришлось избрать бы профессию, потому что призвания к церкви или армии у него не было. Ему не повезло, что он не родился деревенским сквайром, которого по достижении двадцати одного года ожидала бы твердая рента, но папа некоторое время назад ясно дал нам понять, что, хотя по завещанию нам и достанутся деньги, нам всегда придется зарабатывать на жизнь. Мама тоже объясняла, что такое отношение естественно, потому что папа не любил, когда молодежь ведет праздную жизнь, и, поскольку мама считала это правильным, я тоже принял это, не жалуясь. Но теперь я начал злиться. Маркус только что закончил учиться, но никто и не думал о том, что ему надо зарабатывать на жизнь. Он, похоже, принимал как должное тот факт, что проведет молодость, не ударив пальцем о палец. Мне показалось ужасно несправедливым, что Уильям, который был старшим сыном, вынужден заботиться о средствах к существованию, в то время как Маркус мог делать, что ему заблагорассудится, не думая о том, на какие деньги он это делает.

– Что ж, папа, – скованно произнес Уильям после неловкого молчания, – боюсь, мне очень трудно принять решение. Дело в том, что о единственном, что мне по душе, не может быть и речи, поэтому мне в голову не приходит, чем еще заняться.

– Я горячо приветствую, когда люди занимаются тем, что им нравится, – сказал папа. – Что у тебя на уме?

– Ну… по правде говоря, мне бы хотелось управлять поместьем, проводить много времени на свежем воздухе, но я понимаю, что управляющий – это занятие для людей из очень низкого класса, поэтому, боюсь, ты этого не одобришь.

К моему удивлению, папа заинтересовался.

– Управление поместьем требует много навыков, – заметил он вполне мирно. – Мне бы, конечно, не хотелось, чтобы ты избрал такую карьеру, но, если ты склоняешься к этому, Уильям, я не стану тебя останавливать. Думаю, я даже смогу помочь тебе поначалу и обеспечить тебе обучение на большой усадьбе.

Уильям просветлел и подался вперед.

– Как это мило с твоей стороны, папа! Ты… ты уже знаешь, на какой усадьбе?

Папа взял из коробки на столе сигару. Я инстинктивно напрягся, но заставил себя расслабиться. Даже семь лет спустя папины сигары напоминали мне о той столовой в Брайтоне.

– Да, – сказал папа, долго раскуривая сигару. – Да, я уже знаю, на какой усадьбе.

Тогда я понял. Я уставился на него, но он на меня не смотрел; он был слишком занят тушением спички, и неожиданно я перенесся в Брайтон, когда папа сквозь облако сигарного дыма говорил: «Боюсь, мне надо сказать кое-что, о чем следовало сказать давным-давно».

– Какая это усадьба, сэр? – невинным голосом спросил Уильям.

– Пенмаррик, – ответил папа.

Наступило молчание. Я сжал кулаки и уставился в пол, сжав зубы.