Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Был декабрь. Триместр близился к концу, и наконец восемнадцатого декабря 1911 года я уехал из Уинчестера и начал долгое, утомительное путешествие на запад, в Корнуолл, к своему новому дому.

Мне исполнилось шестнадцать лет.

Я никогда не бывал западнее Труро. Я подъезжал к Пензансу, поезд мчался вдоль песков залива Маунтс, а передо мной, поблескивая на декабрьском солнце, поднималась гора Сент-Майкл со сверкающим острием средневекового великолепия, возвышающимся над сияющей гладью Ла-Манша. Тогда-то я и почувствовал, насколько необычен Корнуолл, его старинность, это эхо затерянного народа, чей язык умер, и люди забыли, что являются другой нацией, с иной, чем англичане, историей. Моя память внезапно обострилась; я вдруг вспомнил, как мама говорила нам еще давно, в Сент-Джонс-Вуде: «Папа выглядит как иностранец».

Но мое первое благоприятное впечатление от Корнуолла быстро погасло, когда на платформе я встретил Уильяма, потому что за ним по пятам шел очень маленький, очень уродливый сорванец. У него были густые черные волосы, наглый надутый рот и черные раскосые глаза Пенмаров. Когда я посмотрел на него, он высунул маленький розовый язык и засмеялся.

– Это Джан-Ив, – сказал Уильям. – Ты, наверное, узнаешь его по моим описаниям. Джан-Ив, это мой брат Адриан.

– Привет, прыщавый, – произнес мальчишка.

– Прекрати, толстяк, – сказал Уильям.

– Я не толстый!

– А Адриан не прыщавый. А теперь давай помогай. Возьми сумку Адриана – вот так, – не слишком тяжелая? Очень хорошо, отнеси ее Кроуласу в коляску. Спасибо.

Мальчуган вырвал сумку у меня из рук и заковылял к выходу, чуть спотыкаясь.

– Какой плюгавый ребенок, – сказал я с неприязнью. – Как ты с ним уживаешься?

– На самом деле он хороший малый… Пошли в коляску.

Поездка в Пенмаррик была совершенно испорчена надоедливым ребенком. Он прыгал по коляске, прерывал все мои попытки завязать разговор с Уильямом и хвастался тем, что он сделает, когда вырастет.

– Я буду гением, – заявил он, нагло глядя на меня своими узкими черными глазами, – и еще я буду богатым. Я буду таким богатым, что все будут просить меня, чтобы я их полюбил, но я не буду. Я сброшу их со скал и посмотрю, как они разобьются.

Я осторожно шепнул Уильяму:

– Y a-t-il une maladie de la tete peut-etre? [6] У него что, не все дома? (фр.)

– Он просто пытается произвести на тебя впечатление, – спокойно ответил Уильям. – Пока что он думает, что может привлечь к себе внимание, лишь эпатируя людей. Правда, Джан-Ив?

Ребенок оглушительно захохотал и прицелился кулаком Уильяму в грудь. Уильям рассеянно парировал удар и погладил мальчика по голове. Коляска тащилась в Пенмаррик.

Конечно же, я возненавидел Корнуолльский Оловянный Берег, как только его увидел. Он так отличался от деревьев, лужаек и живописных деревушек Оксфордшира: здесь все было голым и уродливым, нигде ни деревца, а дома шахтеров серы и мрачны. Раны шахт, по большей части заброшенных, делали этот забытый богом пейзаж ужасно унылым, и даже прежде, чем мы достигли того места на дороге, откуда был виден мой новый дом, я уже знал, чего ожидать.

– Вон он! – закричал ребенок. – Вон Пенмаррик! – Он повернулся ко мне, и его маленькие черные глазки засияли. – Я жил там совсем один, – сказал он гордо, – один со слугами. Замок был полностью моим. Пока они не приехали. Но когда-нибудь я его себе верну.

Здание было похоже на серого раскинувшегося зверя, а когда мы подъехали ближе, мне показалось, что тусклые стены, злобные горгульи [7] Горгульи – скульптуры на крыше, изображающие гротескные фигуры людей и животных и установленные таким образом, чтобы вода, текущая вниз по желобам, отбрасывалась от стен для предотвращения пятен и эрозии. , высокие трубы, окна, из которых не открывалось никакого вида, и гротескные фальшивые бойницы насмехаются надо мной.

– Мило, не правда ли? – сказал Уильям. – Мне нравится.

Я промолчал. Когда мы вышли из коляски, передняя дверь распахнулась и папа выбежал мне навстречу.