Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

– Он не приедет, – сказал я Уильяму. – Он никогда ее не любил. Он был самым холодным, бесчувственным скотом из всех, кого я знал. Мама просто зря теряла время, стараясь быть доброй к нему, потому что она ему ни капли не была дорога. Я рад, что нам не придется выносить его присутствие на похоронах.

Похороны.

Я никогда прежде не бывал на похоронах. И никогда прежде не видел умирающих. Чувство всепоглощающего страха охватило меня, и еще я с болью понял, что Бог жесток и несправедлив.

– Бога нет, – сказал я Уильяму. – Почему мама умирает, если она еще молода? Да к тому же от туберкулеза, такой ужасной, кошмарной болезни! Все потеряло смысл. Все.

Но мама говорила мне: «Существует порядок. Никогда, никогда в этом не сомневайся. Порядок есть всегда. Во всем. В каждом». А в самом конце она сказала: «Люби папу».

Она умерла, и дом затих. Цветы в вазах увяли, и лепестки тихо падали на пол, как слезы. Шел дождь. То лето было самым солнечным на моей памяти, но теперь шел дождь, он все шел и шел, а потом начали прибывать письма и цветы, множество прекрасных, великолепных цветов, словно для того, чтобы вытеснить увядшие. А во время похорон в маленькую церквушку в Алленгейте пришли люди, десятки людей – друзья папы по Оксфорду, прислуга из деревни, друзья мамы из Сент-Джонс-Вуда – один за другим, и никого из них не интересовало, как плохо она поступила, потому что теперь это не имело значения, потому что от нее осталась только ее доброта, люди помнили только эту доброту, и только для того, чтобы оплакать маму, они приехали издалека.

Касталлаки тоже оплакивали ее. Филипа, конечно же, не было, но все остальные пришли. Мариана и Жанна проплакали всю службу, и малышка Элизабет, которой было восемь, плакала вместе с ними. Хью был бледен и тих; Маркус стал мертвенно-бледен, его пальцы без конца крутили помятый носовой платок; Уильям плакал. А я плакать не мог. Мне было не до слез. Рядом со мной стоял папа, его лицо покрылось морщинами от горя, волосы поседели, он постарел.

Во дворе церкви было тихо, очень покойно. Священник читал по книге, а когда гроб опускали в могилу, солнце вновь выглянуло из-за облаков. Он все читал, а я думал: «Где же тут порядок? Покажите мне порядок. Если порядок существует, то покажите мне хотя бы его проблеск».

Ветерок невидимыми пальцами пробежал по волосам. Я стал смотреть в сторону, потому что не мог больше наблюдать за церемонией, а когда поднял глаза, то увидел, что к нам через церковный двор идет Филип, а в его руке пламенеет одинокая красная роза.

Папа отошел от меня и направился к нему. Я услышал, как он произнес:

– Почему ты не прислал мне телеграмму, что едешь? Я бы послал кого-нибудь встретить тебя на станции, чтобы ты успел на службу.

– Вот как? – воскликнул, как всегда резко, Филип. – Мне показалось, что, когда мы расставались в июне, ты обещал, что и пальцем не пошевелишь, чтобы помочь мне. Ты наказал мне, чтобы я никогда ничего у тебя не просил.

Черной неуправляемой волной злость смыла мое горе. Мне захотелось крикнуть папе: «Скажи ему – пусть убирается! Он нам здесь не нужен! Пусть уезжает к себе в Корнуолл и никогда больше не возвращается!»

Но папа тронул Филипа за плечо и тихо сказал:

– Дорогой Филип, я часто говорю сгоряча, а потом жалею. Да и с тобой, я уверен, такое случается. Я не могу выразить словами свою признательность тебе за то, что ты приехал на похороны. Надеюсь, ты останешься с нами на несколько дней.

– Я никогда больше не буду жить с тобой под одной крышей, – произнес Филип, и, потрясенный, я услышал в его голосе дрожь. – Никогда.

– Хорошо. Я не буду уговаривать тебя вернуться в школу или отговаривать от возвращения в Корнуолл. Я просто не хочу, чтобы мы расстались.

Он покачал головой:

– Я хочу вернуться в Зиллан к маме.

И тогда папа проговорил спокойным голосом, который болью пронзил мое кровоточащее от горя сердце:

– Как поживает твоя мать?

Я повернулся и побежал. Я вбежал в церковь и спрятался за задней скамьей у колонны. Рыдания разрывали мне горло и сотрясали тело. Я плакал и плакал, словно мне было пять лет, а не пятнадцать; я оплакивал маму и себя, и пока я плакал, прошлое беззвучно закрыло за собой двери, а я остался в холодном настоящем, не смея смотреть в будущее.

Уильям нашел меня часом позже.

– Мы тебя повсюду ищем, – сказал он. – Я уже начал волноваться. – Он присел на скамью рядом со мной и обнял за плечи. – Ну-ну, старина, – проговорил он. – Пожалуйста. Пора остановиться. Надо постараться снова стать собой, как и прежде. Мама ушла, и ничто ее не вернет. И менее всего слезы.