Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

– Если бы годы проходили быстрее! – нетерпеливо говорил Филип. – Если бы я был взрослым!

Словно в ответ на эти пожелания, он начал расти. Когда ему было тринадцать, он стал очень высоким. В четырнадцать у него начал ломаться голос и он был шести футов роста. В пятнадцать он вполне мог сойти за молодого человека двадцати лет. Неловкость, сальные волосы, прыщи, раздраженная кожа, застенчивость – все эти проклятия подросткового возраста обошли его стороной и не оставили никаких следов. Даже я, хотя и ненавидел его, должен был признать, что он стал самым красивым молодым человеком изо всех, кого я видел. Невероятное, ослепительное великолепие Филипа затмевало Маркуса, который казался чрезвычайно привлекательным молодым человеком, и даже Уильям, у которого была вполне приятная внешность, рядом с Филипом казался совсем незаметным.

К собственному отвращению, я становился все невзрачней и невзрачней. Я долго не рос, оставался унизительно маленьким. А когда начал расти, вырос так быстро, что стал невероятно худым.

– Как скелет, – небезучастно заметил Хью. Он тоже был очень маленьким, поэтому его обрадовало то, что я так вырос.

Мне оказалась мала вся одежда. Ступни стали слишком большими, а когда я пытался аккуратно сесть в кресло, руки и ноги, не повинуясь мне, раскидывались во все стороны. Голос ломался наисквернейшим образом, и я постыдно пищал, когда мне бывало совершенно необходимо говорить низким голосом. Кожа беспокоила меня. Все симптомы наступающей зрелости проявлялись самым неприятным образом. Я чувствовал себя жалким.

– Не терзайся, – подбадривал меня Уильям. – Это не навсегда. Может быть, в конце концов ты станешь достаточно презентабельным.

Но я ему не верил и долго и бесплодно завидовал приятной внешности Касталлаков. Только Элизабет была толстой и некрасивой, да еще никто не знал, хорош ли собой или некрасив младенец Джан-Ив. Его в Алленгейт не привозили. Миссис Касталлак вернулась на свою ферму, а Джан-Ива воспитывала няня в Пенмаррике. Я считал, что миссис Касталлак поступила неожиданно разумно, потому что согласно постановлению судьи она не имела права воспитывать сыновей, но Мариана и Маркус находили это странным и время от времени обсуждали.

– Раз папа не хочет видеть Джан-Ива в Алленгейте, маме следовало бы воспитывать его на ферме, – говорил Маркус.

– Папа не хочет его видеть, а мама не хочет с ним жить, – говорила Мариана, – должно быть, он не как все.

– Ты хочешь сказать, слабоумный?

– Или настолько страшен, что на него никто смотреть не хочет. – Мариана кокетливо поежилась, а Маркус принял серьезный вид.

Каждый год папа говорил, что ему надо съездить в Корнуолл, чтобы посмотреть, что происходит в усадьбе, и проведать младшего сына, но почему-то так и не собрался. Удивительно, но каждый раз в последнюю минуту происходило что-нибудь, что удерживало его в Оксфорде, а потом разговоры о поездке в Пенмаррик откладывались до конца следующего учебного года.

Миссис Касталлак больше в Алленгейт не приезжала, но вместо этого потребовала, чтобы девочки навестили ее в городском доме. Папа отказал. Миссис Касталлак обратилась к судье, который сказал папе, что девочки должны получить разрешение поехать с матерью в подходящее место. Миссис Касталлак отвезла их в Эксмут, но их свидание не удалось, потому что Элизабет все время скучала по нашей маме, а Мариана дулась, потому что хотела остаться в городском доме, чтобы походить по лондонским магазинам. Даже Жанна, которая с нетерпением ждала поездки с матерью к морю, была рада вернуться в Алленгейт. После этой неудачной попытки миссис Касталлак совершенно уединилась в Корнуолле и, казалось, не могла более выносить ежегодных столкновений с папой по поводу того, где и когда она может встретиться с дочерьми.

Позже, в том же году, умерла папина мама, но поскольку мы с Уильямом никогда ее не видели, весть о ее смерти нас почти не тронула. Папа даже сказал, что нам нет необходимости ехать на похороны, хотя это и наша бабушка. Тем не менее все Касталлаки, кроме Элизабет, были наряжены в черное и отправлены с папой на похороны в Лондон. Ехать никто не хотел.

– Я ее боялся, – признался Маркус. – Когда она первый раз приехала в Пенмаррик после смерти дяди Найджела, я подумал, что она ведьма. Я ужасно испугался.

– Я тоже, – подхватила Мариана. – Она была ужасна: такая громкоголосая и шумная. Она все время кричала.

– Слава богу, нам не надо ехать на похороны! – сказал я Уильяму, но все-таки, когда я смотрел, как они с папой садятся в карету, чтобы поспеть на лондонский поезд, меня охватило странное чувство изолированности.