Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Постепенно мне становилось лучше.

– Значит, папа и правда все время любил тебя больше, чем ее. Он виделся с миссис Касталлак просто потому, что пытался быть хорошим. – Переваривая информацию, я принялся рассеянно листать календарь у нее на столе. – Но, мама…

– Да?

– Я понимаю, что папа делал хорошо, выполняя свой долг, но разве ты не расстраивалась, когда он ездил к миссис Касталлак?

– Наверное, расстраивалась миссис Касталлак, – сказала мама, – когда он ездил ко мне.

– Но…

– Все иногда расстраиваются, Адриан. Но понимаешь, я так люблю папу, что не могу долго из-за него расстраиваться.

– Значит, тебе не обидно из-за ребенка? Я просто не хочу, чтобы он тебя расстраивал, как тогда в Брайтоне. Ты ведь не расстроилась, а, мама?

– Нет, дорогой, конечно нет! Не надо меня жалеть. Подумай лучше о бедном малыше – вот он действительно заслуживает жалости. Я не знаю, что с ним будет.

– А он сюда не приедет?

– По крайней мере, не в ближайший год. Пока он такой маленький, ему надо быть с мамой. А что будет потом, я не знаю. Конечно, нужно будет опять спросить у судьи, хотя папа не хочет, чтобы ребенок приезжал в Алленгейт.

– Почему?

– Ах, – она углубилась в колонки цифр, – потому что… Дорогой, лучше тебе пойти к себе и дать мне закончить с этими ужасными счетами. И пожалуйста, больше не волнуйся и не переживай. Тебе совершенно не о чем беспокоиться.

После этого я на самом деле почувствовал себя лучше. Потом Уильям опять стал беззаботным и извинился за то, что был резок со мной на конюшне. Казалось, все были спокойны. Маркус и Мариана играли в крокет; Хью и Жанна покорно пропалывали кусок земли, который Филип реквизировал рядом со своей «шахтой» и назвал гордым словом «огород». Сам Филип, как всегда, отправился куда-то в лес. Толстушка Элизабет ковыляла по лужайке вместе с няней Эдит и пыталась выдернуть крокетные кольца, а потом мама немножко поиграла с малышкой в тени. Все было как всегда.

Но, несмотря на успокоивший меня разговор с мамой и несмотря на то, что все вокруг меня вели себя как всегда, я чувствовал себя потерянным и неудовлетворенным.

Папа не поехал в Корнуолл на крестины младенца. Он даже не говорил о нем, кроме того случая, когда сказал нам, как его назвали.

– Джан-Ив! – с отвращением произнесла Мариана. – Как странно! – А потом потихоньку сказала Маркусу: – Как простолюдина!

– Не очень подходящее имя для английского джентльмена, – сухо сказал папа маме. – Но она меня не спровоцирует, я не буду оспаривать имя. – Прозвучало это так, словно миссис Касталлак хотела сделать ему неприятно.

– Джан-Ив – это по-корнуолльски Жан-Ив, – осторожно объяснил нам Маркус, – и маминого папу звали Жан-Ив. Он был французом и, когда был жив, жил в Сент-Ивсе. Он занимался морским делом.

– Мне так хочется посмотреть на младенчика! – вздыхала малышка Жанна. – Папа, мы скоро поедем в Корнуолл, чтобы повидать маму и ребеночка?

– Не сейчас, дорогая, – отвечал отец мягко, гладя ее по длинным золотистым волосам. – Может быть, позже.

– Когда? – спросил Филип.

– Посмотрим, – сказал папа.

Он всегда так говорил. Он говорил так до Рождества, а после Рождества просто сказал:

– Боюсь, мы сейчас не сможем поехать к маме. Она уехала из Пенмаррика и вернулась на ферму Рослин, а судья не позволит вам навещать ее, пока она живет там.

Пораженный, я узнал, что миссис Касталлак была женой фермера, до того как вышла замуж за папу, и ей до сих пор принадлежала ферма, которая была расположена рядом с папиным поместьем, Пенмарриком. Конечно же, судье не понравилось бы, если бы дети воспитывались на простой ферме, в то время как они могли жить в таком замечательном доме, как особняк Алленгейт, поэтому мне ничуть не показалось удивительным, что он не разрешал детям навещать мать при таких обстоятельствах. Но Касталлаки приняли это решение с куда большим трудом, чем я.

В конце концов Филип сказал папе:

– Ведь не важно, где она живет, правда? Ты все равно не позволил бы нам с ней увидеться, даже если бы она осталась в Пенмаррике, а она не уехала бы из Пенмаррика, если бы думала, что ты позволишь нам поехать туда к ней. Но пока она была в Пенмаррике, тебе приходилось притворяться, что не можешь позволить нам увидеться. А теперь, когда она уехала на ферму, тебе даже не надо притворяться. Ты никогда не позволишь нам увидеться с ней.

Но папа просто сказал:

– Судья постановил, что она может видеть девочек, и я не собираюсь нарушать это постановление. Поскольку девочки не могут поехать к ней на ферму, я собираюсь, когда придет время, подготовить их встречу в лондонском доме. Мальчики не могут с ней увидеться без моего согласия, но думаю, что с моей стороны будет неразумно, если я на этом этапе проигнорирую решение судьи о предоставлении мне полного опекунства и предоставлю маме права, которыми она не обладает. Но если все будет хорошо и все будут хорошо себя вести, судья со временем может изменить решение. А до тех пор я ничего более не могу сказать. Решение принимал судья, а не я.