Болеслав Прус - Эмансипированные женщины

- Так как же? Что же вы посоветуете? - с жаром спрашивала докторша, хватая майора за плечо. - Должна же я наконец знать, как ей поступить.

- Она лучше нас знает об этом, - ответил майор.

- Но я-то, я, мать, ничего не знаю.

Майор оперся одной рукой на шахматную доску, другой на спинку скамьи и, повернувшись всем корпусом к докторше, заговорил, пристукивая турой:

- Пансион мне сразу не понравился, потому что Мадзя для начальницы слишком молода. Да и платить ей будут мало, а там и вовсе перестанут, и девчонка за несколько лет разорится. Что же потом? Да все то же! Так пусть уж едет в Варшаву, раз хочет работать, за что я хвалю ее. Пусть на свет поглядит, не на этот иксиновский курятник. Там, может, и хорошего парня себе найдет. А через год-другой, как уйду я на вечный покой, получит четыре тысячи, а может, и побольше. С такими-то деньгами да с опытом, если захочет, может открыть пансион, только уж настоящий.

- Вот видите, мама, пан майор велит мне ехать в Варшаву, - сказала Мадзя.

- Обними же майора! Поблагодари его! - подтолкнул ксендз Мадзю к майору.

- Ну-ну! - сказал майор. - Если я ее обнимаю, то делаю это без вашего позволения, ваше преподобие. А благодарить не за что, не заберу же я деньги в могилу.

- Не знаю, прилично ли мне принимать такой подарок, - заметила смущенная Мадзя.

Старик с трубкой в зубах сорвался со скамьи, сверкнул налившимися кровью глазами и, подбоченясь, начал изгибаться, как балерина, и пискливым голосом передразнивать Мадзю:

- Фи-фи-фи! Подарок не могу принять! И ты, сопливица, лезешь со своими замечаниями? Хочешь отблагодарить меня, - прибавил он помягче, - так, когда услышишь, что старухи меня обмыли, прочти на всякий случай молитву за мою душу. А вдруг и впрямь есть какая-нибудь душа? - прошептал он.

- Ах, вот как? - вскричал ксендз, с гневом отодвигая шахматную доску. Я с такими не играю, которые говорят, будто души нет...

- Я сказал: может, и есть! - рявкнул майор, хлопнув кулаком по столу.

- Ну, тогда дело другое, - ответил успокоенный ксендз. - Начинайте... Впрочем, нет, сегодня я начинаю.

Когда началась игра, панна Цецилия сделала знак Мадзе, и они тайком убежали в глубь сада.

- Боже! - прошептала панна Цецилия, оглядываясь по сторонам и хватаясь руками за голову. - Боже! Что со мной? В жизни не видала такого человека.

- Вы это о майоре? - спросила Мадзя.

- Конечно! О ком же еще я могу говорить в эту минуту? Знаете что, прибавила вдруг панна Цецилия, - давайте будем говорить друг другу "ты".

- Ах, как это хорошо! - ответила Мадзя.

Они поцеловались, и раскрасневшаяся панна Цецилия продолжала, сверкая глазами:

- Какой он хороший человек! Нет, он просто ангел! Впрочем, нет, с такой трубкой нельзя быть ангелом, но какой это благородный человек! Однако как при этом груб! Если бы он мне сказал так, как пану Ментлевичу... Боже!..

К барышням подошла докторша, а затем пан Ментлевич, который под тем предлогом, что у него болит горло, повязал себе красную шею носовым платком.

Панна Цецилия, увидев эту повязку, опустила длинные ресницы, а Мадзя едва удержалась от нового взрыва веселья. К счастью, Ментлевич заговорил, и она стала слушать его.

- Пан майор прав, - говорил Ментлевич, - когда называет Иксинов курятником! Скоро отсюда все уедут. Пан Круковский уже уехал, заседатель с семьей тоже собирается перебраться в Варшаву. И я здесь не задержусь, нет здесь для меня поля деятельности. Да и к Эйзенману я начинаю терять доверие.

В беседке поднялся шум: ксендз объявил мат, а майор доказывал, что тот не имеет представления об игре в шахматы. Партия была прервана на предпоследнем ходе, так как майор ни за что не соглашался признать мат, которого не было бы, если бы королева его занимала вон ту позицию, если бы конь стоял вон там, а тура вот здесь...

- Да, - отрезал ксендз, - и если бы ваш король мог выходить в сад, когда ему не хватит места на шахматной доске.

Оба старика, перебраниваясь, начали собираться восвояси. Дамы с Ментлевичем подошли к беседке.

- Ну, спасибо, пани докторша, за полдник! Замечательный полдник, сказал майор. - А ты, малютка, - прибавил он, целуя Мадзю в голову, - беги отсюда куда глаза глядят. В этой дыре барышни стареют, а мужчины глупеют, закончил он и поглядел на Ментлевича.

- Я тоже уезжаю отсюда, - сказал Ментлевич. - Открою контору в Варшаве.

- Только купи себе сперва другую рубашку, а то эта как-нибудь свалится у тебя с плеч, - прервал его майор.

Глава двадцать четвертая

Отъезд

Спустя несколько дней ксендз, майор и Ментлевич снова были на полднике в саду у доктора Бжеского. Ксендз только что протянул руку, чтобы взять себе сахару, как прибежала кухарка с криком: