Болеслав Прус - Эмансипированные женщины

- К больным ездит только ксендз со святыми дарами, а доктор ездит к пациентам, - прервал его ксендз.

- Вы, ваше преподобие, своих служек учите церковной службе, а мне не указывайте! - размахивая трубкой, отрезал рассерженный майор.

- Мадзя, принеси-ка шахматы, - сказал доктор.

- Я вам помогу, - вызвался Ментлевич.

- Ментлевич, ну-ка посиди! - рявкнул майор, стуча трубкой по скамье. Он поможет ей принести шахматы, слыхано ли дело! Я тебе как-нибудь такое учиню, что ты сразу перестанешь за девками бегать!

- Что это вы там, пан майор, учинять собираетесь? - заметил ксендз. - А еще обижаетесь, когда вас поправляют!

- Чертов поп! - проворчал майор, высыпая на доску фигуры. Однако тут же смолк, заметив, что ксендз смотрит на него так, точно сейчас обидится и не станет играть в шахматы.

Вечер прошел не так весело, как обыкновенно. Ксендз делал ошибки, а майор не поднимал шума, только тихо ворчал, что не сулило ничего хорошего. Ментлевич с затуманенными глазами рассказывал вполголоса доктору, что не находит в Иксинове приложения для своих способностей; доктор сосал потухшую сигару и слушал его, глядя в потолок беседки, увитый густыми листьями. Мадзя стала было прохаживаться по саду, но почувствовала, что совсем расстроена, и решила наконец пойти прогуляться за город.

"Схожу на кладбище, - сказала она себе, - попрощаюсь с бабушкой".

Она нарвала в саду цветов, сделала два букета и, выйдя по переулкам за город, направилась по дорожке через поле.

Надвигался вечер. На холме раздавались крики пастухов, гнавших скотину в город: по дороге, между темными стволами лип, катились воза со снопами. Время от времени полевой кузнечик выскакивал у Мадзи из-под ног или баба, тащившая в рядне охапку травы, приветствовала ее словами: "Слава Иисусу Христу!"

Дорожка вывела Мадзю к кладбищу, и девушка вспомнила, что в этом месте Цинадровский обычно перескакивал через ограду, когда шел на свидание с панной Евфемией или прощался с нею.

- Бедняга! - сказала про себя Мадзя, сворачивая к кладбищенским воротам. - Надо за него помолиться. Обе мы забыли о нем, а ему, может, больше, чем другим, нужна молитва", - прибавила она, не без горечи думая о панне Евфемии.

Самоубийц хоронили в углу кладбища, отделенном кустами можжевельника, терна и шиповника. Немного там было могил: спившегося бондаря, служанки, которая покончила с собой из-за ребенка, да Цинадровского. Одна могила ушла уже в землю, другая поросла высокой травой, а третья, у ограды, была совсем свежая.

Вдруг Мадзя остановилась в изумлении. Кто-то помнил о Цинадровском, смотрел за его могилой. Неизвестная рука обнесла ее оградой из палочек, посадила цветы в горшках и, видно, каждый день украшала свежими цветами. Да, это ясно! Можно было даже отличить вчерашние, позавчерашние и совсем уже увядшие цветы.

У Мадзи слезы выступили на глазах.

"Ах, какая я гадкая, - подумала она, - и какая благородная девушка эта Фемця!.. Конечно, только Фемця помнит об этой могиле!"

Мадзя положила на могилу два цветка из своего букета и, опустившись на колени, прочла молитву. Затем она вернулась на могилу бабушки, помолилась за душу своей дорогой опекунши и с двойным старанием стала убирать ее могилу.

"Хорошая, благородная девушка Фемця! - думала она. - А мы все так сурово осуждали ее..."

Незадолго до захода солнца скрипнули ворота, и кто-то вошел на кладбище. Мадзя с бьющимся сердцем спряталась между деревьями, она думала, что это панна Евфемия, и не хотела обнаружить, что знает ее тайну.

Действительно, послышался тихий шорох, и на боковой дорожке вдоль кладбищенской ограды проскользнула фигура женщины в темном платье. За ветвями Мадзя не могла узнать ее, но была уверена, что это панна Евфемия, потому что женщина направилась прямо к месту захоронения самоубийц.

"Как она, бедняжка, видно, переменилась, - думала Мадзя, - даже движения у нее стали иными, какими-то робкими и благородными... Ах, какая я гадкая! Мне первой надо подойти к ней..."

Панна Евфемия действительно должна была очень перемениться, Мадзе даже показалось, что она похудела и стала выше ростом. Движимая любопытством, Мадзя осторожно двинулась вперед.

Дама в темном подошла к могиле Цинадровского. Она положила на нее небольшой венок, а затем наклонилась и начала убирать могилу.

"Фемця? Нет, не Фемця..." - говорила про себя Мадзя, всматриваясь в фигуру женщины. И вдруг крикнула:

- Так это вы, это ты, Цецилия!

И, подбежав к испуганной и смущенной панне Цецилии, она схватила ее в объятия.