Антоний Оссендовский - Ленин

– Красивая, некрасивая, но революция, и к тому же русская! Другая быть не может, брат! Мы дикий народ, а нашу дикость усилил небывалый гнет, глупый до преступления, до предательства перед Россией! – воскликнул Петр.

– Революция обязана увлечь весь народ, потянуть его к себе, – запротестовал младший брат. – Как это она осуществит, если опозорили себя банальным грабежом, отвратительным злодеянием?

– Твои рассуждения хороши для квакеров или евангелических христиан, Григорий, не для нас! Мы, полуязыческий еще народ, мы блуждаем во власти могущества мрака, – молвил Петр.

– Наша интеллигенция не уступает европейской, наше искусство всюду вызывает восхищение, – поведал Григорий.

– Мой дорогой! – произнес старший брат. – Это старые, совершенно неубедительные доводы! Наша интеллигенция мыслящая и создает реальность для двух или трех миллионов, а остальные сто пятьдесят миллионов в периоды эпидемии или голода бьют друг друга палками или рубят топорами врачей, учителей, агрономов, ветеринаров, так как они непосредственно «холеру разносят». Бабы топят ведьм, так как они своими бесовскими штуками становятся причиной Божьего Гнева. Между нами и народом пропасть. Не сумеем через нее перебросить никакого моста!

– Это правда! – соглашался господин Болдырев. – Двадцать шесть лет знаю рабочего. Когда говорю с ним о вещах профессиональных, понимаем друг друга отлично. Достаточно одного слова о чем-то жизненном, общем, тотчас же у меня создается впечатление, что мои слова до него не доходят… В его глазах замечаю я смущение, недоверие, враждебность. Думаете, что крестьянин понимает рабочего или мещанина? Нет! Бывал я в деревне у брата Сергея и знаю, что крестьяне ненавидят помещиков, они полны подозрительности по отношению к людям из города и презрения к рабочему.

– Да! – произнес Петр. – К сожалению, мы не создаем общества. Имеем несколько сословий, ничем с собой не связанных, враждебно между собой настроенных, а если добавим к этому различие между отдельными районами, религиозные, родовые, картина становится отчаянно безнадежной!

– Каким же образом Ленин сумеет все это связать? – спросил Григорий.

– Вот это вопрос! – согласился Петр. – Скоро узнаем, если этот загадочный вождь пролетариата победит.

– Идите обедать! – позвала госпожа Болдырева, открывая двери. – Сама все приготовила, так как служанки разбежались по митингам.

За столом царило молчание.

Госпожа Болдырева была печальна и украдкой вытирала слезы. Следила за бледным, озабоченным лицом мужа. Была уверена, что Болдырев беспокоится о своей возлюбленной, которая полностью завладела стареющим уже инженером, постоянно, однако, полным темперамента, острот и прекрасного здоровья. Но госпожа Болдырева заблуждалась. Он думал в эту минуту о революции и ни разу даже не вспомнил кокетливой барышни Тамары, ее свежего розового личика, окруженного золотистыми кудряшками пушистых волос.

Сыновья жалели мать и чувствовали растущее презрение к неуместному, запоздалому роману отца. Впрочем, никогда они его искренне не уважали. Не импонировал он им полностью. Давно замечали его легкомысленность, инертность и отсутствие силы, которая берет жизнь напролом, не останавливаясь перед борьбой. Чувствовал в эту минуту и сам Болдырев это с обстоятельностью, доставляющей ему почти физическую боль. Знал и, пожалуй, предчувствовал, что приближается время тяжелых испытаний, новой, неизвестной жизни. Не было у него уже сил противостоять враждебным явлениям, постигая их разумом. Не смог бы жить иначе, чем до сих пор, ни мыслить категориями человека борющегося, завоевывающего, осознавал себе свою беззащитность, слабость, сомнение в собственном достоинстве. В обличии этого мучительного ощущения исчезали упреки совести, когда с беспокойством и стыдом поглядывал он на печальную, заплаканную жену. Забыл он об испытываемом всегда смущении по отношению к сыновьям, которые критиковали его и обычно уклонялись от долгих бесед с отцом.

Теперь это неприятное настроение его покинуло. Что-то большее, охватывающее все и впитывающее всякие рефлексы души, пришло и придавило его.

После обеда мужчины вышли в город, чтобы сориентироваться в ситуации. Стрельба прекратилась. Улицей проходил отряд солдат. На их груди и штыках развевались красные ленточки. Они пели революционные песни.

На Невском проспекте, где концентрировалась жизнь столицы, по тротуарам плыли толпы людей. На городской башне развевался красный флаг. Раздавались восклицания: