Антоний Оссендовский - Ленин

Смех, шутки и гнилые, страшные ругательства оборвались через минуту. Из фургона вылетел одноглазый подросток и покатился по затоптанному тающему снегу, как выброшенный деревянный чурбан.

На фургоне появился Григорий. Он держал в руках револьвер. Смотрел угрожающе и кричал:

– Кто отважится дотронуться до этой женщины, тому лоб разобью! Насилие! Борющийся за свободу пролетариат насилует беззащитную женщину! Постыдитесь, граждане!

Толпа замерла, умолкла, затаилась. Продолжалось это, однако, недолго. Внезапно раздался язвительный голос:

– Пролетариат не знает насилия! Это буржуазный предрассудок!

Григорий Болдырев не заметил, как стоящий вблизи него солдат, украдкой подняв винтовку, с размаху ударил его прикладом в грудь. Как пораженный молнией, молодой человек упал навзничь внутрь фургона.

Старый Болдырев внезапно почувствовал непреодолимый звериный страх перед тем, что должно было произойти. Неосознанная разумом мысль о могуществе толпы, об угрожающей опасности и бесцельности защиты вспыхнула вводящим в заблуждение страхом и вынудила мышцы к действию. Не оглядываясь, побежал он к арке, слыша, что кто-то его догоняет.

Задыхаясь, остановился он наконец и оглянулся. Тут же рядом стоял бледный, дрожащий Петр. Глядели они на себя глазами преступников, которые минуту назад совершили убийство. Молчали, как два заговорщика. В их глазах метались страх, стыд и ненависть. Не произнесли между собой ни слова.

Вернулись бегом на площадь. Фургона там не нашли, он уже уехал. Отряды повстанцев отправились к месту сбора. Новые толпы, выплывающие со всех улиц, подхватили Болдыревых. Они бежали рядом с другими; терялись в толчее; были даже рады, что могут не смотреть друг другу в глаза. Чувствовали себя щепками, уносимыми могучим вихрем, набухшим, помешанным. В сердце у них был грызущий стыд и презрение к самим себе. Какие-то голоса, доносившиеся из шумного гомона тысяч людей, призывали категорично к действию, немедленному, смелому, необходимому, как защита собственной жизни.

Вокруг раздавались рычание, свист, смех и крики:

– К дворцу! К дворцу!

Штурм Зимнего дворца

Кадр из художественного фильма «Октябрь», 1927 год

На площади еще добивали последних защитников Временного Правительства, когда Ленин уже входил в Зимний Дворец, Халайнен и Антонов-Овсиевский во главе финских и латышских революционеров прокладывали ему дорогу в толпе.

Солдаты, рабочие; воры и бандиты, выпущенные повстанцами из уголовных тюрем; нищие, которые сразу забывали о своем увечье; дворцовая прислуга, дворники из соседних домов и даже дети; толпы воющих, рычащих, смеющихся безумно людей пробегали бесконечные анфилады прекрасных залов с выбитыми пулями окнами и отколотыми карнизами.

Пьяный мужик, окруженный группой громко хохотавших женщин, стоял перед громадным зеркалом в вырезанной позолоченной раме. Он рассматривал себя долго, с серьезным лицом поправляя барашковую шапку и поглаживая бороду. Немного погодя пришла ему в голову веселая мысль. Начал он топать ногами, подпевать и быстро пустился в пляс, приседая и притопывая. Приблизился так близко к зеркалу, что обтер рукавом кожуха стеклянную поверхность. Это его разгневало. Он остановился и злыми глазами глядел мгновение, а затем выбросил из себя поток гнилых ругательств и со всей силы ударил по стеклу ногой. Оно разлетелось на осколки, рассыпалось со звоном. Толпа зарычала, взрываясь смехом и воем.

Они бросились уничтожать. Разбивали зеркала, резные вазы, срывали со стен картины и топтали их. Несколько подростков, поломавши стул, бросали обломки дерева в венецианскую люстру, заслоняя лица и головы от сыпящихся осколков цветного стекла и электрических ламп. Женщины собирали драпри, сдирали обшивку канапе и кресел; срывали шелковые обои, покрывающие стены.

– Грабьте, братишки, награбленное! – орал бледный рабочий, штыком тыкая статуэтку амура из малахита.

Треск ломаемой мебели, грохот сбрасываемых картин, вырезанных из камня ваз, статуй, тяжелых часов из бронзы сплетался с криком и проклятьями грабителей, возбужденных ссорой и потасовкой из-за добычи. Солдаты стреляли по прекрасным капителям мраморных колонн, селенитовых и малахитовых, били прикладами по зеркалам и картинам, по каменным плитам столов, по блестящим эмалью и мозаикой шкафчикам и письменным столам. Штыками распарывали ковры, китайскую, турецкую и японскую парчу; сбрасывали на паркет портреты в тяжелых золоченых рамах, увенчанных императорскими коронами.