Антоний Оссендовский - Ленин

– Быстро изменились… гражданин… – буркнул Болдырев.

– Сожалею, что произошло это на старости лет! – ответил портье почти дерзко.

Инженер уже больше ничего не говорил. Вошел на второй этаж и позвонил.

Служанка открыла ему двери и посмотрела на него загадочным взглядом.

– Дома ли госпожа? – спросил он.

– Дома, – ответила она. – Госпожа не пожелала дать мне сегодня перед полуднем отпуск, а в то же время…

– Очевидно, – прервал Болдырев, – прежде нужно сперва подать обед.

– У меня сейчас более важные дела! – ответила она запальчиво. – Все служащие обязаны быть на митинге. Можете сами приготовить себе обед и накрыть стол… Не умрете!

Болдырев понял все и подумал: «Невольники чувствуют свободу и поднимают голову. От них натерпимся больше всего…».

Он сбросил пальто и вошел в кабинет. Начал ходить по комнате и растирать замерзшие руки.

Чувствовал непереносимую тревогу. Какое-то плохое предчувствие лежало камнем на его сердце. Этот день, его день, оказался испорченным, с этим он вернулся домой. Обычно чувствовал в себе силу и оказывался с ощущением пережить, в состоянии тихого мечтательного настроения. Сегодня от этого настроя не осталось и следа.

Он прошел в комнату жены. Она сидела у письменного стола и на звук его шагов даже не подняла головы.

– Маша… – произнес он тихо.

Госпожа Болдырева внезапно опустила голову на руки и начала тяжело всхлипывать.

– Маша… Маша… – повторял он взволнованным голосом.

– Вижу теперь, как я тебе безразлична, – начала она говорить сквозь слезы. – В такую страшную минуту ты не думаешь обо мне, предоставляя самой себе. Вокруг выстрелы… Прислуга сразу стала грубой и вызывающей. А ты… ты… предпочитаешь пребывать с той женщиной! Для нее все, чувства и забота, а для меня ничего! За что? Еще год назад, будучи в одиночестве, я целую ночь плакала, билась головой о стену в отчаянии. Имела, однако, надежду, что вернешься, что поймешь разницу между той… балериной… и матерью твоих сыновей… женщиной, которая в доле и недоле оставалась с тобой. Ошиблась! Это уже не безумство, не поздние фантазии, это любовь! Ты ее любишь… Беспокоишься в это страшную ночь о ней, только о ней!

Рыдание прервало ее слова.

Она встала с заплаканными, отчаявшимися глазами, смотрела на сконфуженного мужа. Он стоял перед ней и думал, что она могла показаться молодой женщиной. Стройная, горделивая осанка, черные прекрасные волосы, в которых кое-где поблескивали серебряные нити, лицо, открытое, привлекательное, красивые сапфировые глаза и свежие, еще горячие губы, почти девические – ничего не говорило о старости. Только две глубокие морщины около рта и мученическое, страдальческое выражение глаз свидетельствовали о глубоком терпении этой женщины и тоске.

– Маша… – произнес Болдырев. – Я знаю, что виноват и не заслуживаю прощения. Несчастный порыв… какого-то почти нездорового и непреодолимого влечения к той женщине. C’est plus fort que moi 14… Я беспокоился о тебе и очень рано выехал. Долго не мог добраться на эту сторону, так как все мосты были в неисправности, а позже, вообрази себе, реквизировали мою машину, шел пешком… скрывался от пуль. Был свидетелем страшных несчастных случаев… ужасающих…

Как малое, робкое дитя схватил он жену за руку и срывающимся голосом рассказывал о своих переживаниях.

– Ждет нас великое несчастье! – повторял он постоянно.

Она молчала, не в силах сдержать рыданий, поднимающихся из сердца, и забыть обиду, тяжелую, болезненную, переходящую мгновениями в ненависть.

В прихожей раздался звонок, нетерпеливый, резкий.

Немного погодя ворвался высокий, смуглый молодой человек.

– Рад видеть вас вместе! – воскликнул он. – Что, Григория еще нет?

– Нет! – отвечала госпожа Болдырева, вытирая слезы.

– Что, он должен был прийти?

– Плачешь, мама? – спросил молодой человек и глянул на отца с дерзкой усмешкой. Добавил, – очередная романтическая эскапада?

Ай! Ай! В твоем возрасте, отец, это уже смешно. Удивляюсь только, что мама за три года не привыкла к этим гастрольным выступлениям пламенного господина и владыки!

– Петр! – увещевала сына госпожа Болдырева, с беспокойством поглядывая на мужа.

Тот же сидел в кресле, бледный и задумчивый. По-видимому, он даже не слышал дерзких слов сына.

– Валериан! – промолвила она, с тревогой дотрагиваясь до его плеча и с беспокойством глядя на его холеное лицо, такое безвольное, податливое, легкомысленное и порывистое одновременно. Минутами ненавидела она эти голубые глаза, пухлые губы, белый лоб, мягкие золотистые бакенбарды и буйную, почти юношескую шевелюру, ненавидела как покинутая, обманутая жена.