Антоний Оссендовский - Ленин

Ленин долго не отвечал. Морщины шевелились на его лбу, прикрытые веки дрожали.

– Рядовые должны восстать, – прошипел он, – уничтожить избыток автоматов, нужных же держать железной рукой, насильным террором принудить их к служению всему обществу, которое будет контролировать и доводить до конца справедливое деление продуктов.

Американец засмеялся язвительно.

– Разрушение высшей формы цивилизации для блага пассивной и темной толпы? Возвращение к старым методам хозяйствования? – спросил он.

– О, нет! – вскипел Ленин. – Пролетариат отличает большая находчивость в период ужасающего террора! Сумеет он принудить профессионалов к напряженной, добросовестной и передовой работе. Кроме этого, как муравейник, начнет он создавать четко запланированные кадры специалистов во всех отраслях. Будет это начальный этап биологов и психологов!

Кинг широко открыл изумленные глаза.

– Боже! – воскликнул он. – Забрались вы одной ногой в мрачное средневековье, с его насилием и принуждением, а другой в сторону далеких, фантастических лет! И ни в одном, ни в другом ничего не удастся вам построить!

– Увидим! – прошептал Ленин и стиснул зубы.

– Не увидим! – запротестовал американец.

– Страх за жизнь и твердая, немилосердная рука могут совершать чудеса! – шепнул Ленин.

– Чудеса – нет! Злодейства – да! – раздался достойный ответ.

После этих слов, произнесенных с негодованием, американец встал и, взглянув на Ленина, произнес:

– Думал, что вы стремитесь к революции, чтобы встряхнуть материалистичный мещанский мир и проторить дорогу для души. Так думал… в это время вы мечтаете о бандитизме в мировом масштабе. Это страшно!

– Для вас, мистер Кинг, который приезжает себе раз в пять лет на отдых в Швейцарию, набитый долларами! – воскликнул Ленин, с ненавистью глядя на могучую фигуру американца. – Но таких, как вы, на свете, скажем, миллион, а остальные семьдесят миллионов не имеют такой элегантной одежды и хотя бы десяти долларов на завтрашний день и голодны. Понимаете вы? Голодны! Наша российская пословица говорит: «Голодного соловья нельзя накормить самими прекраснейшими песнями!». Душа! Человек долларов осмеливается говорить о душе!

Засмеялся дерзко, резким, злым взглядом маленьких черных глаз всматриваясь в бодрое лицо удивленного и негодующего американца.

Кинг в молчании поклонился и отошел.

Ленин остался, чернея на камне, как большая мрачная птица. Глядел вниз, на разбегающиеся в разные стороны долины, на квадраты виноградников и полей, на блестящие нити стальных рельсов, на серые пятна деревень и городков, на поблескивающие купола и кресты Цуриха, на гладь спокойного озера, которое лежало внизу, как плита ляпис-лазури.

Не видел ничего. Его взгляд пробивал мглистые испарения, тучи, громоздящиеся на востоке, и бежал дальше и дальше. Ожидал увидеть убогие пашни русских крестьян и… не распознал их.

Катились там громадные тракторы, приводимые в движение электричеством и заменяющие труд тысяч потных, запыхавшихся крестьян и коней, с усилием тянущих плуги. Дымили печи сотен электростанций и фабрик; в опрятных крестьянских домиках ярко светились освещенные окна.

Празднично одетые рабочие с чистыми руками и спокойными лицами возвращались домой, без спешки и радости. Все были похожи друг на друга, как близнецы в одинаковых костюмах, не отличались между собой ни выражением лица, ни движениями.

Ленин понял, что это люди-видения, рожденные в его воображении, это роботы, имеющие гармоничные движения и страшную коллективную силу, но лишенные страсти.

«Счастливы ли эти люди?» – сверкнула внезапная мысль.

«Они спокойны», – появился ответ.

Ленин постоянно смотрел перед собой, вонзая черные глаза в далекий мглистый горизонт.

На площадях городков и селений – там, где когда-то стояли святыни Божии – поднимались театры, музеи и школы. Не доходили до Ленина, хотя прислушивался он со всем напряжением, и не звон кандалов, и не стонущие причитания:

– Оооей! Оооей!

Почти дрожа из боязни, что увидит страшное зрелище, искал всюду бессмысленное лицо лежащей в гробу Настьки с заостренным носом и незакрытым глазом, по которому бегала черная муха.

Не слышал заклинаний старой знахарки Анны, бьющей беременную девушку доской по животу. Не мог найти исступленного от усталости громадного бурлака, с покрытой язвами грудью, и ни пастушки немой, обтягивающей на себе юбку и чешущейся у себя подмышками.