Антоний Оссендовский - Ленин

– Почему не добавил? – спросил Ленин.

– Так как тогда не пришло еще время, – шепнул крестьянин – Люди еще не искупили греха первородного… Должны были пройти крестный путь, который бы указал им Христос, наш Спаситель.

Слушая удивительного тюремного товарища, Ленин вспомнил деревенского нищего «Ксенофонта в железе», и улыбнулся взволнованно. Крестьянин заметил это и обрадовался.

Начал говорить смелей и громче:

– Мы должны пережить царствование Антихриста и его искушения. По Божественной воле придет он, как второй сын Божий; предшествовать ему будут войны, бунты, мор, болезни и злодеяния. Тогда люди начнут узнавать один другого, объединяться в целях борьбы и защиты, как солдаты, ставя над собой вождей, создавая роты, полки, армии, и выживут! Тех, до которых не дошли слова Спасителя, как стадо кабанов, одержимых дьяволам, поглотит пучина, когда прыгнут они в море. Останется сотворенный на земле «Святой Город», «Божественный Иерусалим».

– В «Святой» Руси? – спросил Ленин.

– Эх! Что значит Россия в таком деле?! Маленькое зернышко песка, капля в море! – ответил крестьянин. – Россия может погибнуть, но мы, народ, будем проповедовать правду всем народам! Мы им ту правду дадим!

– Мы! – засмеялся Ленин. – Русская правда?

– А какая же другая? – удивился крестьянин. – Скажи, кто другой может это сделать! Другие народы живут в достатке и чванстве, думают, что являются могучим ангелом. Нет! Из наших темных лесов, из наших степей, где кругом небо соединяется с землей; из наших курных хат, крытых соломой; из наших тюрем, где звенят цепями невинные темные люди… оттуда она придет, светлая и могучая Правда! Только мы, люди от сохи, молота и оков, имеем смелость созидания. Имеем достаточно места, неистощимый запас сил, у себя не находим никакой работы, являемся рабочими мира. Только крикнуть, построим дворец или храм, каких до сих пор никто не видывал!

Умолк и посмотрел неподвижным взглядом на Ленина.

Владимир уже совершенно серьезно спросил:

– Как же будут творить и строить темные люди от сохи и курной избы? Ведь не смогут.

– Не бойся, милый человек! Ходят по нашей земле убогие, темные, ходят также святые и полные мудрости… Те нас научат, не бойся! Бог не только для нищих червей, но и для орлов с широкими могучими крыльями. Для всех светит одно солнце, Правда Божия!

– Не вижу даже рассвета этого солнца, – буркнул Ленин.

– Ты не видишь, милый, но другие уже видят и здесь и там. Увидел я его перед собой в этом последнем дне жизни… и радуюсь, что дано мне увидеть его, сияющего, как заря! Громадное это счастье!

Крестьянин задумался и молчал.

Ленин посматривал на него зорко. Понемногу осознавал себе образ русской души – максимализм стремлений – или все, или ничего; мистическую веру в возможность создания на земле «Божественного Иерусалима»; таинственную уверенность о посланничестве народа и вековую грусть и осознание ответственности и мученичества за счастье всего человечества, от края до края Земли, без самолюбования, без любви к своей родине, приносимой жертвенно, как агнец, на алтарь Божественной правды для блага всех, всех широт света, а может быть, дальше, аж за границу самых далеких, едва заметных на небе звезд и светящихся туманностей.

Крестьянин не дотронулся до принесенной еды. Стоял на коленях, обративши лицо на восток, крестился размашисто и бил поклоны, ударяясь лбом в доски нар.

После полуночи разбудили узников. Надзиратель и солдат с винтовкой вывели крестьянина. Ушел он молча, сосредоточенный, безмятежный. Ленин долго прислушивался, но товарищ не вернулся. Утром он узнал, что приговор был исполнен.

Владимир стиснул зубы, аж они заскрипели, и вымолвил глухо:

– Говоришь: «Не судите!». В это время тебя осудили и казнили! О, я буду судить без сострадания, без жалости… Карать всей силой ненависти моей и моей боли!

Новый день принес смерть темному простолюдину, верующему в создание «Святого города», где люди не будут судить людей, и свобода человека в дерзкой мысли надменной, в которую уже отложился приговор без милосердия и в которой уже пылала жажда кары, направляемая мстительной рукой.

Пришло лето 1915 года. Из маленького домика с висящей над дверью вывеской убогой ресторации Puits de Jakob, а также сапожника, вышел небольшой крепкий человек с желтым лицом и темными скошенными глазами. Посмотрел на лазурное небо и пошел в сторону Belvoir Park, улыбаясь голубой, бьющей ослепляющим блеском глади Цурихского озера. На берегу он остановился и изучал гуляющую публику, скользя понурым взглядом по разодетым женщинам, мужчинам в белых брюках и спортивных рубашках и череде веселых счастливых детей. Дуги монгольских бровей морщились, сжатые губы дергались мгновениями, что-то шепча без звука.