Иван Ле - Кленовый лист

Ночью проснулся Алик, разбудил обоих парней. Впереди, куда они шли, слышалась стрельба, в небо взлетали ракеты. Это было грозным предостережением. Такие ракеты они уже знали — это фронт. Только теперь те ракеты и стрельба были не сзади них, а впереди. Да и не разберешь теперь, где это «впереди», а где «сзади». Земля кругом пошла, терялись пути, утрачивались надежды. Были родители, теплый покой и детские школьные прелести. Вдруг стало небытие, как сон в горячке...

Многие дни и ночи они шли, и им удавалось не попадать в руки врагов. По селам в основном было пусто. Женщины, бабушки охотно их принимали. Снабжали в дорогу продуктами, напутствовали чем и как могли. И друзья шли дальше. Разрушенные мосты обходили дальним бродом, обходили страшные пожарища.

Вражеские войска тем временем оседали на оккупированной ими советской земле, сажали комендантов, начинали свои гнусные тыловые дела. По селам из уст в уста передавалась ужасная весть: фашисты уничтожают советских людей, издеваются над женщинами, убивают коммунистов, советский актив и еврейское население.

И как ни старались обходить города, но как-то вечером на окраине одного из городов наших путешественников задержал военный патруль. Это были первые гитлеровцы, которых им довелось увидеть совсем близко.

Боря Гольдин хорошо понимал немецкий язык. Понимал он и то, что ему любой ценой надо прятаться. Хотя в одной деревне женщина и успокоила их, сказав, что Боре нечего бояться, — парень боялся.

Гитлеровские солдаты даже не спрашивали ни о чем. Накричали и повели к коменданту. Делали это с какой-то особой страстью. Как будто в этих четырех советских уставших путешествиями подростках были и залог их победы на фронтах, и благополучие целого фашистского рода.

Комендант сидел за школьной партой, перекладывал бумаги, то подписывал, то вчитывался. Своей внешностью не мог привлечь ничьего внимания и, видимо, зная об этом, пытался наверстать все действиями. Ибо внимание посторонних — то один из элементов, стимулирующих жизнь Фрица Дейка. Своей комендантской службой в Польше отличился как тщательный поборник расовой чистоты гитлеровского рейха. Коллеги и друзья даже завидовали его умению выкручиваться в сложных обстоятельствах. Он изобретательно умел «зачищать» неарийские народы и... прятать концы своего преступления. Какие-то представители Международного Красного Креста или экспедиция святого папы римского напали на него после ужасных оргий в городке с еврейским населением. Нагрянули где-то на третий день после «арийской чистки». Комиссия следа нарушений международной этики не выявила, никаких жалоб не только от мертвых, но и от живых не собрала.

Когда солдат патруля скороговоркой доложил о четверых задержанных детях, Фриц, не отрываясь от бумаг, спросил:

— Большевики?

Солдат, естественно, не знал, что сказать, и не ответил, только виновато оглянулся и пожал плечами. Затем по приказу коменданта подтолкнул всех четверых вперед, ближе к окну.

Грязные, босые и худые подростки робко сбились кучкой.

Комендант встал, выпихнул себя из-за парты. К детям шел, выставив вперед живот, хотя живота того не было — офицер был тонкий, как заноза. А тем, что заложил руки за спину, будто прогибал себя назад, — только делал из себя злую карикатуру. Ноги не успевали за животом.

— Кто ви, гебьята? — притворяясь совсем миролюбивым, спросил на ломаном языке.

Отвечала самая взрослая из них Любка Запорожец. Ей одной показалось вдруг, что этот перегнутый дядя совсем-таки миролюбивый человек. У него есть до черта своих военных дел, и детей ему навязали эти неразумные солдаты с патруля.

— Мы отдыхали на курорте. Школы посылали за отличные успехи в учебе.

— Угу... За отличные успехи? А сколько те есть лет, девишка?

— Мне? Одиннадцать, десять и один, господин офицер. Я с четвертого класса, — не колеблясь, солгала Любка.

— Угу. Одиннадцать лет. Родитель был комиссар?

— Я? Родители? Разве нам говорят? Я — Любка Запорожец. Мой отец — электромонтер в городе.

Гитлеровец не сразу понял такой ответ. Но для первого раза, очевидно, был вполне доволен. Чуть слышно пробормотал:

— Люпко Сапорошец... — и подошел к Боре. — Ти кто? Я вишу... твой отец не быль электромонтер.

Боря растерялся и молчал. Любка разогналась что-то сказать, стать на защиту Бори, но офицер грубо оттолкнул ее прочь рукой. Взял Борю за плечо, потянул ближе к свету. Как хищник, всматривался, не мигая глазами. Затем, чуть прищурив глаза, улыбнулся, расправляя гибкую фигуру.