Тудора Аргези - Лирика

Трещат весы терпенья, полны до края чаши;
В той чаше — кровь тиранов, а в этой — слезы наши!

Машины человеку в труде недоставало,
И он ее придумал и сделал из металла.
То был его мечтаний и помыслов итог.
Машина заменяла десятки рук и ног.
Она вспахала землю и запрудила реку,
И новые просторы раскрылись человеку.
Здесь мельницы и трубы, там домны, лесопильни,
И провода разносят повсюду свет обильный.
Теперь в края любые летит свободно голос,
Чтоб знали все, как воля с преградами боролась.
Уже поколебалось пределов постоянство —
Исчезли расстоянья, окончилось пространство.
И дома оставаясь — ты всюду и со всеми.
Теперь беспрекословно тебе послушно время.
Сместились измеренья, перемешались числа,
И даже бесконечность на волоске повисла.
Сегодня человека, от всякого бессилья
Уверенно уносят стремительные крылья.
Он ищет новых знаний упорно, неустанно,
И вот он погрузился в пучину океана.
И скалы он проломит, и льдину, и кремень.
Он может с края света вернуться в тот же день.
Ни зной ему не страшен, ни вьюга, ни мороз.
Земля — его отчизна, и небо с ней сплелось.
Закуриваешь дома, но вьется, не растаяв,
Дымок твоей же трубки уже у Гималаев.
И смотришь ты спокойно в лицо любым задачам.
Сумел бы ты пингвинам доставить хлеб горячим.
Но стал ты Прометея наследником богатым,
Когда тебе раскрылся непостижимый атом.
Бесчисленные блага ты можешь дать вселенной,
И можешь ты ее же дотла спалить мгновенно.

Ты был рабом покорным всеобщей злобы дикой,
Так стань же наконец-то судьбы своей владыкой.

В ночь, когда в своей каморке
Я борюсь до самой зорьки
С непокорными стихами,
За окном, в дрожащей раме,
Вьюгой вьются в легкой пляске,
Словно выходцы из сказки,
В шлемах, в разноцветных латах
Сонмы бабочек мохнатых,
Мошек звонкие рои —
Это все друзья мои.
За радушный свет в окошке
Мне приносят эти крошки,
Мне, кто знал лишь поношенье,
Свой привет и утешенье.
Я вхожу в их мир крылатый
Не как нищий — как глашатай.
Оттого и нет охоты
Подниматься на высоты,
Где руки не подают.
Не роскошен мой приют,
Но другого мне не надо,
Бабочки — моя награда.
В их причудливой державе
Приобщен я к высшей славе,
Вот одна в фате прозрачной,
Королевной новобрачной,
Предо мной, лаская взоры,
Шелком огненным, который,
Может, кто-то ткал с душой
На Медведице Большой.
Хрупкая, как пепел тени,
Нежная, как дуновенье,
Вся воздушно-неземная,
Как Офелия больная.

Голубков густая стая,
Сизой тучей прилетая,
Отряхает на весу
Серебристую росу.
Слышу всплески, щебет, шорох —
То купаются в озерах
Стаи ласточек прекрасных
В одеяниях атласных.
А в моем квадратном мире,
Что самой вселенной шире,
Поселились лани, кошки,
Превращенные в сережки,
Зубры, разные зверушки,
Превращенные в игрушки,
В нечто малое, другое,
Но безмерно дорогое,
Приколдованное словом
Под моим кружиться кровом.
Овцы, розовые свинки,
Превращенные в росинки,
Осы, пчелы и козявки,
Превращенные в булавки.
Все они, послушно-робки,
Будто вышли из коробки,
Будто вышитые шелком,
Вьются, ползают по полкам.
Комары, как на ходулях,
Скачут весело на стульях.
Ястреб, словно на бумаге,
Чертит кольца и зигзаги.
Появляются во мраке
Кириллические знаки,
Знаки Древнего Египта
С каменного манускрипта,
И другие алфавиты,
Ореолами увиты,
С новой азбукой сплетаясь,
Вяжут сказки дивной вязь.
И сосут безмолвно звери
Свет чарующий и серый.

Вдруг в стекло — короткий стук:
То явился майский жук.
Толстый, важный и суровый,
Он в скуфье, в сутане новой.
В широко раскрытой шубе,
Словно сделанной из луба,
С животом, свинцом налитым,
Выглядит митрополитом.
Вот похожий на орла
Мотылек вокруг стола
Облетел и, как подвеска
Ослепительного блеска,
Как застежка для косынок,
Сотканная из росинок,
Замер на незримой нити.
Люди добрые, взгляните,
Как одет он прихотливо
В темный бархат в три отлива.
И струится, слившись в трели,
Звон жемчужных ожерелий.

Расточительство какое!
Кто же дарственной рукою
Столько разбросал, однако,
Золота, эмали, лака,
Янтаря и серебра,
Столько ценного добра,
Столько сказочных сокровищ,
Что глазами жадно ловишь
Крохотное существо?
О, какое мотовство!