Тудора Аргези - Лирика

Собрались, единства ради,
Все стихии на параде.
Не страшись, мое перо,
Что вокруг тебя пестро
От кружащихся стихий,
Что вошли в мои стихи,
От бесчисленных творений,
Что стихам дают паренье.
Первый луч блеснул — и вот
Сразу смолк весь хоровод.
Ни дыханья, ни журчанья
В этом каменном молчанье,
Охватившем всю округу.
Твари, чуждые друг другу,
Воплотясь в слова поэмы,
Словно звезды, стали немы.
Что ж, душа, познала ты
В этом царстве красоты?
Вижу я, из-под подушки
Смотрят косо три лягушки

В стране восстанья лава.
— Добрые люди, мгла кругом, куда вы?
Давно вернулся с ярмарки народ!
— В дорогу мы. Так. Может, повезет.
Пока не сгинули от бед,
Старик, — прожить тебе сто лет! —
Мы встретим март у барского порога:
Хотим встряхнуть господ немного!
— Все обсудить вам миром удалось?
Всех убедить?
— Нет, старец, не пришлось.
Дошла до глотки желчь. Душа в огне.
Желчь изрыгать идем.
— По мне,
Уж если дело делать, так с толком — не иначе:
И так довольно крови прольете вы горячей.
Бояр хоромы ой как далеки!
Как дураки,
В путь собрались. А кто ваш атаман?
— Да вот он — Стан.
— Послушай, Стан! Ведь с атамана
И больший спрос. Зачем до Стрэоана
Решились вы тропой идти глухой
С одною ветхою сумой
И с голыми руками? Шутки эти
С умом шутите. Вы не дети.
Ведь поднимать мятеж идете
И на закон плюете —
А долго ль до тюрьмы?
— Вишь, не смекнули мы.

Как говорится, «с богом» люди шли.
Кончалась ночь. Вдали
Вдруг отблеск света выступил из мрака
Багрянцем тлеющего шлака.
Как факелы, в поля
Бросали искры тополя,
От крон их вспыхнул небосвод.
В огне метался с диким ревом скот…
Рояль, диваны изломали дружно,
Устроив сверху нужник,
Шкафы разбили — на полу гора
Презренного хозяйского добра.
Ковры, белье, одежду, и перины,
И кресла, и гардины —
Все в пламя!
Картины перетоптаны ногами.
Взметнулся дым над кладовыми,
Забитыми припасами съестными.
В них дорогие вина, изысканные блюда,
Но ни один голодный куска не взял оттуда:
Грехом великим эта снедь добыта,
И кровь сынов крестьянских с нее еще не смыта.
Вернулись под вечер в деревню,
Опять навстречу старец древний.
Глядит — один взял скрипку и картинку,
Другой — от стула спинку,
У третьего — моток шпагата,
Четвертый тащит ржавую лопату.
— Вернетесь, думал, с полными возами,—
Обвел старик толпу глазами,—
Пригоните домой коней, овец, коров.
Я слышал рев
Скота, сгоревшего в огне.
Теперь скажите мне,
Лишь в этом — после стольких мук — ваш подвиг,
братцы?
К чему ж, ответьте, было подниматься?

Стан пыль стряхнул с пустой сумы:
— Вишь, старче, не смекнули мы.

Старуха ищет: где родная хата?
Исчезло все — муж, дети и внучата.
Иль этот холм — село? Кругом черно.
Все огненною бурей сметено.

Там, где стояла церковь, школа,
Все выжжено теперь, все голо.
Кирпич, обломки, пепла груды,
Лишь здесь и там печные трубы.
Порой в золе найдет она крючок,
Дымящуюся жердь иль черепок.
И дрогнет сердце бедное, как пламя
Лампадки, гаснущей под образами.
Все дальше бабка, чуть жива, плетется.
Торчит журавль уныло у колодца.

Скрестились два стропила на столбе.
Не крест ли, старая, поставили тебе
Иль водрузили для крестьян распятье?
Пришел великий пост, — молитесь, братья!

Вот так, Урсей,—
Тяжелой мордой, головою всей
В колени мне заройся без опаски
И снова вскинь глаза, в которых столько ласки…
Спасибо, что меня признал ты братом!
Топлю ладонь в шелку косматом,
И нам — ведь правда? — хорошо вдвоем:
В моей ладони, в голосе моем
Хранишь и ловишь ты, потомственный пастух,
И эхо горное, и сыроварни дух,
И шум отары, и овчины запах…
А твердости в твоих могучих лапах
Не меньше, чем в дубинах тех танцоров,
Что дали мне тебя. Но мягок, добр твой норов —
И нежно схватывают кисть моей руки
Твои железные клыки…
Вот так и впредь: срывайся мне навстречу,
Хватай, тащи домой — я не перечу,
Твой поцелуй в усы как лучший дар приму!
Ты — мой, я — твой. И потому
Там, у ворот, существ добрей не зная,
Я написал, что ты — собака злая.

Неотвратима казнь, и вечен приговор.