II
Песчаная отмель обширна. На ней
Когда-то купали мы утром коней.
Давно… Но опять пред глазами встает
По-южному яркий и быстрый восход.
Всем телом я помню, насколько тогда
Была холодна на рассвете вода…
Я помню: мы мыли коней и скребли —
На коже играл первый солнечный блик,
Играл, словно мускул под шкурой тугой,
Конь фыркал, песок баламутил ногой…
Потом мы стреножили их на лугу,
Конь хлеб брал с ладони — нет ласковей губ!
И сами купались — повыше, вон там,
Где отмель кончается, против куста;
Плескались — до сини; ныряли до дна,
Стремясь под водою друг друга догнать.
Куда там! Из рук, словно смазана салом,
Всегда ускользала цыганка-русалка…
А после — верхами. Без седел, охлюпкой.
Попоной на крупе цыганская юбка…
И я отставал, восхищаясь и злясь:
Босыми ногами — коня в шенкеля!
И так мы скакали вдогонку друг другу
По росному, звонкому, сочному лугу,
И Лена смеялась, махала рукой…
Ее и сегодня я помню такой.
Приспустим флаг, на миг склоним колени
На берегу безжалостной реки —
Уже уходит наше поколенье,
Как прежде уходили старики.
Ах как легко мы жили не тужили,
В бессмертии уверены своем,
Покуда не ушел Витюша Жилин,
Едва начав уверенный подъем.
Пока еще огонь лишь беспокоит —
Скупясь? Предупреждая? Иль щадя? —
Но лишь моргнешь, едва махнешь рукою,
Как сечь начнет картечь по площадям.
Куда отступишь? Выстрелишь в кого ты?
А значит, как и требует устав,
Лишь строй храни редеющей когорты,
Плечом к плечу еще теснее встав.
Из древности пришло к нам наставленье,
Не став за тыщи лет глупей ничуть:
Чем больше выбивают поколенье,
Тем ближе надо встать плечом к плечу.
«Издревле люди замечали…»
Издревле люди замечали,
Как Соломон, поэт-мудрец, —
Есть у всего свое начало,
И должен быть всему конец.
И как ни страшно верить в это,
Но все-таки когда-нибудь
Последний человек планет
Вдохнет последний воздух в грудь.
В дали веков непредставимой
Не разглядеть его лица, —
Так свет звезды сквозь клубы дыма
Способен лишь едва мерцать.
Но вдруг — души его осколок
Взорвется болью в том из нас,
Чей путь еще, быть может, долог,
Но с кем старинный род угас.
Нет, не с гогеновских полотен
Легко сошли Вы,
Где знойный воздух прозрачно плотен,
Где много темной и грешной плоти
Такой счастливой.
Вы не оттуда, где шум наката
Столь равномерен,
И вереницы валов покатых
Бегут с рассвета и до заката,
Крушась о берег.
Вас породили не южный остров
И пальм фонтаны,
А оренбургских заснежий просинь,
Да Ленинграда гнилая осень
В седых туманах.
Но видно где-то сцепились гены
Лицом с изнанкой:
Сквозь Север рвется порой из плена
Юг странных женщин с картин Гогена,
Вы — таитянка.
Лето, мгновенно мелькнувшее мимо,
Только прелюдия к долгому мигу,
К феерии страстной, ко дням карнавала —
Их дожидаясь, душа созревала,
Их торопила в неслышной молитве,
Чтоб в яростном буйстве осенней палитры
С ветки сорваться в неистовой пляске,
Коснуться друг друга восторженной лаской —
В каждом желанье копилось от века,
Но каждый прикован был намертво к ветке.
Теперь мы свободны! В полете, в полете
(Вы, вечнозеленые, нас не поймете!)
Кружимся, взлетаем и падаем круто —
Длинней вашей жизни такая минута!
И пусть на земле ждут нас тлен и гниенье —
Мы почва для новых, иных поколений.
Остендских устриц не оценит голодарь,
Противен в детстве пряный вкус горчицы —
И удовольствиям непросто научиться,
О чем уже прекрасно знали встарь.
Что ж говорить о высших наслажденьях?
К ним душу день за днем, за годом год
На оселках побед, удач, невзгод
Оттачивай без самоснисхожденья.
Труд тяжек и болезнен. Но потом
Чувств обостренных тайный микротом
Мгновенье рассечет на сто столетий.
Стоцветной радугой взыграет каждый срез —
Таких сокровищ не видал и Крез…
И можно щедрым быть и не жалеть их.
Уже не ждешь — и тут судьба
Мечтою детскою поманит:
Вдруг в фиолетовом тумане
Проступит теплый алебастр.
Читать дальше