Уильям Шекспир - Буря

Я слышу их — и это сонный бред.
Как странно — спишь ты, а глаза раскрыты;
Стоишь, и движешься, и произносишь —
И все в глубоком сне.

О Себастьян!
Уснул ты сам. Очнись и не зевай,
Не усыпляй свою судьбу навеки.

А ты храпишь весьма членораздельно,
Весьма со смыслом.

Я ведь не шучу,
Хоть я шутник. И ты серьезно слушай —
И ввысь подымешься.

Нет, я — вода,
Застывшая в отливе.

Научу я,
Как вспучиться приливом.

Что ж, учи.
А то я пучусь, да влечет к отливу
Врожденная, наследственная лень.

Ты и не знаешь, как тебе люба
Мысль, над которой ты сейчас смеешься.
Ее отбрасывая, тем сильней
К ней тянешься ты. Пленников отлива
И в самом деле держит на мели
Чаще всего их собственная леность
Или боязнь.

По жару глаз и щек,
По родовым потугам трудной речи
Я вижу — ты не шутишь. Продолжай.

Так вот, хоть этот, с памятью короткой,
Синьор (да, впрочем, и о нем самом
Такою же короткой будет память),
Хоть он почти уверил короля —
Ведь он мастак по части уверений, —
Что королевский сын не утонул,
Но это чушь — как если бы сказали,
Что спящий не лежит здесь, а летит.

На то, что спасся принц, надежды нет.

Зато какую мощную надежду
Дает это тебе! Так высоко
Из безнадежности растет надежда,
Что и мечта не в силах досягнуть.
Согласен ты, что Фердинанд погиб?

Да, утонул.

И кто ж теперь наследник?

Наследница престола — Кларибель.

Тунисская царица, до которой
Всю остающуюся жизнь плыви
И, не доплывши десять миль, подохнешь.
Туда и вести не подашь иначе,
Как отрядивши солнце вестовым,
Если не хочешь ждать, пока губу
Новорожденную усы оденут.
За краем света Кларибель, за морем,
Что поглотило наши корабли,
Но выметнуло нас с тобой на роли
Решающие. Прошлое — пролог;
Теперь приступим к пьесе.

Что такое?..
Да, Кларибель — тунисская царица.
Конечно, от Неаполя туда
Неблизкий путь.

И каждый фут пути
Кричит: "Вовеки не преодолеть
Такого расстоянья Кларибели,
В Неаполь не вернуться! Себастьян,
Проснись!" Представь, что их не сон свалил,
А смерть, — и велика ль потеря будет?
Отыщется достойнее король,
Чем этот спящий; сыщутся вельможи
Еще велеречивей, суесловней,
Чем ваш Гонзало; я умею сам
Не хуже стрекотать. О, если б мог я
Вдохнуть в тебя свой дух! Каким подножьем
Тебе бы послужил их этот сон!
Меня ты понял?

Кажется.

И что же?
Так и упустишь счастье?

Помню я,
Как Просперо изгнал ты из Милана
И занял братний трон.

И плохо, что ль,
Сидит на мне державная одежда?
И слугами теперь мне слуги брата,
Что раньше были ровнею моей.

А совесть как же?

Совесть — не мозоль.
Разуться не заставит. Я не знаю,
Где она, совесть; что за божество
Такое. Стой меж мною и престолом
Хоть двадцать совестей, я всех бы их
Засахарил и с кашей съел. Твой братец
Лежит вот — что земля, что он, цена б им
Одна, когда б он замертво так лег.
Ведь я могу послушной этой сталью,
Вогнавши два вершка ее сюда,
Навечно пригвоздить его. А ты
Тем же манером мог бы успокоить
Ходячее благоразумье это,
Не сыпался чтоб из него песок
И нудные укоры. Что ж до прочих,
То вылакают все, что им дадим,
Как кошечка из блюдечка лакает,
Охотно и послушно.

Друг ты мой,
Я твоему последую примеру.
Добуду трон, как ты его добыл.
А ты получишь с одного удара
Освобожденье от вассальной дани
И королевскую мою любовь.

Ударим вместе, с моего замаха.
Я — короля, а ты — Гонзало.