Эдвард Олби - Все кончено

Любовница ( после короткого молчания ). Да-а…

Дверь внезапно распахивается, в комнату влетает Дочь, оставляя дверь настежь.

Дочь. Вот, сами им и расскажите.

Не успевают они опомниться, как в комнату неуверенно входят два фотографа и репортер, делают шаг или два вперед.

Затем все приходит в движение. Врач и Сиделка хоть и остаются на своих местах, но заметно меняются в лице; Сын поднимается с кресла; Друг делает шаг или два вперед; Жена и Любовница встают, готовые к действию.

Друг. Уходите, нельзя же…

Жена и Любовница переходят в наступление.

Жена ( звериный крик ). Убирайтесь… отсюда… вон!

Обе женщины в животной ярости, которая удваивает их силы, набрасываются на вошедших, пуская в ход кулаки и ноги. Борьба недолгая, но бешеная. У одного из фотографов выбит из рук аппарат; он оставляет его на полу, покидая вместе с остальными поле битвы. Жена захлопывает за ними дверь и приваливается к ней спиной. Дочь все это время стоит спиной к зрительному залу. Жена и Любовница — по обе стороны от нее, обратившись к ней лицом. Никто не говорит ни слова; все тяжело дышат. Живая картина. И снова под конец крик раненого зверя, исполненный ярости и боли. Две секунды молчания.

Та же декорация. После окончания первого действия прошло пятнадцать минут. Врач и Сиделка у постели, их одолевает сон. Врач, может быть, заснул на стуле возле постели. Друг стоит у камина и смотрит в огонь; Жена дремлет в кресле; Любовница сидит в кресле у камина; Дочь в кресле несколько в стороне от остальных, лицом к зрительному залу; Сын массирует ей плечи.

Судя по всему, уже очень поздно. Всех их сморила усталость; даже бодрствуя, они словно во сне. Когда один говорит что-либо, другие отзываются на его слова не сразу.

Сын ( тихо ). Не надо было этого делать. Ты сама понимаешь, что не надо было.

Дочь ( ей не очень хочется говорить об этом ). Знаю. Потише.

Сын. Что бы ты ни чувствовала…

Дочь. Знаю. Я же сказала, что знаю.

Сын. Если бы они прорвались…

Дочь. При таком заслоне не прорвешься. Тут понадобилась бы целая армия.

Сын. Что бы ты ни чувствовала…

Дочь ( медленно ). Я чувствую… Я чувствую себя как в детстве, в школе, когда никак не можешь или тебе не дают что-то доказать, а что — и сама не знаешь. Вот как я себя чувствую. ( Без выражения. ) Я чувствую себя ребенком, непослушным, непонятым, которого, однако, все видят насквозь; чувствую себя пресыщенной и… опустошенной. Я все про себя знаю, можешь не сомневаться. Все, что вы обо мне думаете, каждый из вас, но еще и гораздо больше. ( Так, словно эта мысль внезапно пришла ей в голову. ) Как это они меня не убили… эта парочка?

Сын. Хватит и одной смерти.

Дочь. Не знаю. Господи, кажется, теперь я могу уйти и никто из вас даже не посмотрит в мою сторону. Я ведь никому не нужна. Что ж, в этом есть свои преимущества: пойду своей дорогой. Какое облегчение. ( С иронией. ) Вернусь к своему «позору». Ах, она позорит такую прославленную семью, которая возвысилась благодаря собственным усилиям — во всяком случае, благодаря усилиям одного из них, единственного, кто был человеком, — строгая пуританская мораль, глубокое чувство ответственности. Как это он говорил? «Теперь, когда мы стали тем, чем мы стали, с нас двойной спрос и нам уже нет пути назад, наша жизнь уже не частная жизнь, ибо мир смотрит на нас». Можно подумать, что мы не смертные люди, а боги, — он, во всяком случае, единственный из нас, кто был человеком, а он вполне смертен, сейчас он это доказывает. «Мир смотрит на нас». Чтобы смотреть, тоже нужно шевелить мозгами, а чудище нынче обленилось, запуталось, растерялось, оно недовольно жизнью и ничем не интересуется. Есть у него, конечно, свои народные герои, но совсем другого типа, не такие ( стучит по лбу ) интеллектуалы. Чего оно сразу не поймет, того уж и не поймет, воздает кесарю кесарево, но голову попусту не ломает. А таких — на свалку, устарели. Что ж, я буду рада, когда его не станет — нет, нет, не по каким-нибудь гадким соображениям, тут вы все ошибаетесь, — но просто потому, что эта фотография не будет больше нигде появляться. Эта маленькая сплоченная группка. Я смогу быть, какой захочу, а публика обо мне ничего знать не будет. И о тебе не будут писать в газетах, разве что попадешь в полицию за какое-нибудь серьезное преступление или совершишь что-нибудь сногсшибательное, а не просто потому, что ты чей-то сын. И обо мне тоже. У меня будет мой мужчина, такой, какой он есть и каким он мне нужен, и никому, кроме мамы, не будет до этого дела. Мы будем встречаться все реже, а в конце концов и вовсе перестанем видеться — за исключением… особых случаев. Чем мы в жизни пренебрегаем, будет наше частное дело. Ты тоже ведь сможешь скоро… когда все это кончится…