Эдвард Олби - Все кончено

Любовница ( теперь и она не выдерживает и начинает смеяться ). Конечно, все от первого до последнего слова!

Примечание. Смех этот, хотя он и похож на самопроизвольный хохот, возникающий под воздействием марихуаны, на деле вызван крайним напряжением, усталостью, бесконечной грустью человеческого бытия, — другими словами, всем тем, что всегда на нас так действует. Еще замечание: те, кто смеялись менее самозабвенно, успокаиваются раньше других, хотя Сын, возможно, смеется несколько дольше всех остальных. Жена и Любовница стоят обнявшись.

Дочь ( все это время непрерывно повторяла: «Перестаньте, перестаньте, перестаньте, шлюхи проклятые, перестаньте!», в основном обращаясь к Жене и Любовнице, но также и к Сыну, к Сиделке, Лучшему другу и к Врачу. Ясно, что она имела в виду их всех, потому что, когда они постепенно затихают, ее голос звучит все так же громко, сначала выделяясь и наконец звуча в одиночку ). Перестаньте, перестаньте, перестаньте, шлюхи, дряни… сволочи… подонки… вы… вы…

Жена ( она первой перестает смеяться, слышит Дочь ). Это ты… ты перестань сейчас же!

Дочь. Шлюхи! Дряни… ( Умолкает, заметив, что кричит в тишине. )

Жена ( с тихой улыбкой, как бывает после истерического припадка ). Шла бы ты к себе и довольствовалась собственной грязью. Ты… плод любви! ( Откидывается на спинку кресла, холодно смотрит на нее. )

Дочь ( с яростью ). Ваша безнравственность… уму непостижима. И так довольны собой — избранное общество. Просто не верится… Все вы… кого ни возьми!

Жена ( спокойно, словно речь идет о чем-то постороннем ). Что ж, если тебе больше нечем заняться, сбегай вниз и расскажи нетерпеливым репортерам, какие мы безнравственные, а заодно расскажи и о себе.

Дочь ( сжав зубы, с ненавистью ). Эта женщина ворвалась в наш дом и увела… моего… отца!

Жена ( после паузы, не грустно, а немного устало, может быть, опустошенно ). Да. А моего мужа. Ты не забыла? ( Вздыхает. ) В этом вся разница. Может, у твоего красавчика есть люди, которые заботятся о нем, для которых он не безразличен. Меня это не интересует. Должно бы интересовать тебя, но тоже вряд ли. А мне… не безразлично, что происходит здесь. Эта женщина любит моего мужа — как и я, и он был с ней счастлив — как и со мной. Она добрый, хороший человек и действует не из зависти и не из отвращения к самой себе…

Дочь ( снова близка к ярости ). …как некоторые?!

Жена.…Да, как некоторые.

Дочь ( словно застрявшая пластинка ). Как ты?! Как ты?! Как ты?!

Жена ( на мгновение закрывает глаза, словно отключая звук ). Если ты пороешься в той груде обломков и мусора, в которую ты превратила свою жизнь, возможно, ты и найдешь там крошку чувства, которая тебе объяснит, почему она нам своя. Нет? Потому что она любит нас. А мы любим ее.

Дочь ( низким, грубым голосом ). А меня ты любишь?

Пауза.

( Громче и напряженнее. ) Кто-нибудь меня любит? Жена ( не может сдержать короткого смешка, потом говорит серьезно ). А ты кого-нибудь любишь?

Молчание. Дочь мгновение стоит, покачиваясь и дрожа всем телом, затем круто поворачивается, открывает дверь и с грохотом захлопывает ее за собой.

Друг ( удивленно, в то время как Жена, вздыхая, берет Любовницу за руку ). Неужели она пойдет вниз? Пойдет и расскажет все репортерам?

Жена ( искренне ). Не знаю. Не думаю; впрочем, не знаю. ( Смеется, как раньше. ) Я засмеялась потому, что все это так невероятно. У меня была тетушка, дама угрюмая, впрочем, на то были свои основания. Она умерла, когда ей было двадцать шесть лет, вернее, у нее умерло сердце или что там у нас управляет душой. С виду-то она продолжала жить и прекратила наконец существование в шестьдесят два года, в автомобильной катастрофе. Она каталась с утра на лошади, брала препятствия и возвращалась в своем роскошном прогулочном автомобиле. Знаете, такой старый автомобиль с откидным верхом и со стеклом между передним и задним сиденьем. Она была в галифе и котелке и в желтом шарфе с булавкой в виде лисьей головы. Вдруг резкий поворот — и врезалась прямо в хлебный фургон. Представляете, весь этот металл, бензинная вонь, картонные коробки на шоссе, сдобные булочки и кровь, и ее юное сердце, умершее, когда ей было двадцать шесть, вырывается наконец из ее шестидесятидвухлетнего тела. ( Короткая пауза. ) «Кто-нибудь меня любит?» — спросила она однажды, давно, когда мне было лет девять или десять. В комнате находилось несколько человек, но все, кроме меня, привыкли к ее манере. «А ты кого-нибудь любишь?» — спросила я в ответ и заработала пощечину! Потом мы плакали — и она и я. Я — не от боли, а от… обиды, она — от того и другого: и от обиды, и от боли.