Евгений Клячкин - Песни

Ты чего стоишь, качаясь,
тонкая рябина?
А наши славные войска —
от Праги до Берлина.

Правильно, правильно,
совершенно верно!
Правильно, правильно,
совершенно верно!

Нас не трогай — мы не тронем,
тронешь — спуску не дадим!
Недобитые евреи
подорвут социализм.

Правильно, правильно,
совершенно верно!
Правильно, правильно,
совершенно верно!

Над Россией небо сине,
а над Прагой — черное.
Наши соколы летят —
чехи смотрят в сторону.

Правильно, правильно,
совершенно верно!
Правильно, правильно,
совершенно верно!

Комсомолочку мою
на завод отправлю.
А сам я в армию пойду
и страну прославлю.

Правильно, правильно,
совершенно верно!
Правильно, правильно,
совершенно верно!

Ехал грека через реку,
ехал строить Парфенон.
Но пришли туда узбеки,
и теперь разрушен он.

Правильно, правильно,
совершенно верно!
Правильно, правильно,
совершенно верно!

Надо мною — синий шелк,
а подо мною — бархат.
Если где и хорошо,
так только в нашей партии.

Правильно, правильно,
совершенно верно!
Правильно, правильно,
совершенно верно!

Нынче холодно, ребяты,
нынче дождик сыплется.
Третьи сутки льет, проклятый, —
все дрожит и зыблется.

Говорить вообще не стоит —
если только матерно.
Но моральные устои
надо пересматривать.

То да се — друзья, мол, жены —
к черту опасения.
Тут уж, братцы, не измена —
тут уже спасение.

И в промозглом одеяле
кто там с ходу врубится:
баба в духе Модильяни
или в духе Рубенса.

Так хватай ее в охапку
и твори художества.
Вот и все. Позвольте лапку.
Мол, гуд бай. До дождичка.

Мы штормовки надевали,
говорили глупости.
Ох, подвел нас Модильяни,
и кто бы ждал от Рубенса.

Все пройдет. Свернем палатки
Растечемся в улицы.
Жизнь пойдет своим порядком.
Этот дождь забудется.

Вдруг звонок зимою грянет.
Кто-то спросит с ужасом:
«Братцы, кто здесь Модильяни?
Вам привет от Рубенса».

Эх, как пелось — так бы грелось!
А пока мы мокрые.
В нашем теле отсырелом
наши кости чмокают.

Все уже вообразили —
так шагни отчаявшись.
Нет, я твердый, хоть и синий —
так и не решаемся.

Нам было по восемнадцать,
и схема сложилась полностью.
Тут я остановился
и бросил: «Ну что ж, прощай!»
Мы оба были гимнасты.
Занятия кончались в полночь.
Стояли мы у развилки,
и свет лежал на плащах.

Я жестко добавил: «Хватит
и вздохов, и слез комедий!»
Я был непонятно резок,
загадочно гневен был,
потом развернулся круто
и поступью мерно-медной,
с утроенным как бы весом,
двенадцать шагов отбил.

И словно труба пропела,
едва только я услышал
летящий за мной вдогонку
знакомый стук каблучков.
(О сладостный яд победы!
Ты вроде летишь все выше,
но падая! И вся тонкость —
что именно в грязь ничком!)

Но мало мне и победы!
Признания пораженья
я требую! (Чем ты мельче,
тем больше требуешь ты.)
И через плечо — по схеме:
«Ну что тебе?» — с раздраженьем.
И схема туза мне мечет:
«Не буду больше. Прости».

— Чего ты больше не будешь?
— Не знаю. Всего, что хочешь.
Ну, если так, то, наверно,
прощенья момент настал.
И плащ мой ее вбирает,
и только трясутся плечи,
и схему закономерно
венчает хеппи-финал…

…Но как-то теряет цену
законное ликованье,
когда, словно преступленье,
взросло оно на стыде.
И я ненавижу схемы,
и эта, что перед вами,
и первою, и последней
осталась в моей судьбе.

Противно, когда по схеме
людей обзывают «массы»,
и лозунги по макушкам
пощелкивают кнутом.
Но, жизнь проведя со всеми,
в любом человеке мастера
вижу я, а не пешку,
и, верно, умру на том.

В упор я не вижу «массы»,
но есть Человек и Мастер!
На том я стою полвека,
и значит — умру на том.