Евгений Клячкин - Песни

Дядя Паша-инвалид —
где ты, дядя Паша?
Риторический вопрос —
умер ты давно.
А вот Нинка расцвела,
Нинка — мука наша,
но не с нами собралась
Ниночка в кино.
Мы, конечно, мелкота —
нам всего двенадцать.
Нинка — девочка тип-топ —
ей пятнадцать лет.
И, конечно, нам за ней
сроду не угнаться…
Где ты, Ниночка, теперь?
Нет тебя, как нет.

На доме трещина от верха до фундамента,
и окна в окна через трехметровый двор.
Замки, сарайчики, поленницы — куда уж там!
И все венчает перекошенный забор.

Мишка-ц ыган был черняв —
может, и не ц ыган.
Но считался хулиган
и вообще — шпана.
Им пугали пацанов,
он сквозь зубы цыкал,
желтой фиксою маня —
жалко, что одна.
Как хотелось нам за ним
с девкой в черном платье,
под шифонный локоток
взять ее скорей.
Двор учил меня всему,
и заметим, кстати, —
заодно открылось мне
то, что я — еврей.

На доме трещина от верха до фундамента —
наш двор не тот, и только трещина все та ж.
И поднимают меня вверх ступеньки памяти
на мой четвертый, на последний мой этаж.

Ну а ты как, Витя-шпунт,
первый мой учитель?
Верка-булочница нас
помнит и теперь.
И диванчик не шумел —
это вы учтите,
и не пела поутру
в коммуналке дверь.
Вспоминать или забыть —
в этом нет вопроса:
сам себя не обойдешь —
плохо ль, хорошо ль.
И тем более потом
все решилось просто —
кончен двор, настала жизнь —
впрягся и пошел.

На жизни трещины от верха до фундамента,
как та, на доме, и никак не зарастут.
И мое семечко навеки в ней остается —
побеги всюду, корешочки только тут.

Мой джинсовый, всепогодный,
раз в году меняемый —
я надел его сегодня —
твердый, несминаемый.

Я на Бога уповаю
моего, еврейского,
бирочку «левайс» вшиваю —
жаловаться не с чего.

Жаловаться нет причины —
вот сижу и радуюсь:
солнце светит, я — мужчина,
и живой — не правда ли?

Поглядишь на вещи шире —
и смеяться хочется:
все прекрасно в этом мире,
когда гордость кончится.

Надо же — пока болтали,
в песне зубки режутся.
Как там струны на гитаре?
День еще продержатся?

Обуваю босоножки
на носок нейлоновый —
пусть все видят, кто идет:
трагик в роли клоуна.

Что-то ведь такое было —
ариозо Канио.
Ладно, это мы потом,
это — на прощание.

Мое место — возле банка,
метр-ва-хеци [29] Метр-ва-хеци — метр с половиной (иврит) . в сторону.
Бокер тов [30] Бокер тов — доброе утро (иврит) . , мадам-гражданки!
Что ж, начнем по-черному.

Аидыше [31] Аидыше — еврейская (еврейский, еврейское) (идиш) . мама,
аидыше папа,
аидыше братик,
аидыше — я.
— Подайте, евреи,
— в аидыше шляпу.
— Аидыше сердце
стучит у меня.

Полноправный избиратель —
что могу, то делаю.
Сколько можете — подайте
в ручку мою белую.

Слушаешь? Ну значит — дашь!
Никуда не денешься.
Вам поет оле хадаш [32] Оле хадаш — вновь прибывший (иврит) . —
бросьте в шапку денежку.

Я шел — позванивали мышцы,
ложилась под ноги земля.
А ловко у природы вышло,
что создала она меня.

И пешеходам было стыдно:
они ведь шли, а я — возник!
И это было очевидно
как для меня, так и для них.

И мне хотелось только,
чтобы всем было так же хорошо.
И тут мне подали автобус,
и вот я к двери подошел.

Я не полез — я был уверен,
что первый я, раз я — такой…
И тут же шмякнулся о двери
и получил удар ногой.