Евгений Клячкин - Песни

Ах, как двадцатый век хитер,
не любит он эффектный вид.
И рвущемуся на костер
как раз костер и не грозит.

Скорее будет все вот так:
тебе предложит век-хитрец
какой-то красочный пустяк,
и ты воскликнешь: «Молодец!

Один нажим — и вот он, приз!
Уже шатается стена!»
Веселый ждет тебя сюрприз,
поскольку то была цена.

Цена за принятую роль,
а впрочем, коль она мала,
и ты кипишь еще, изволь, —
добавим, экие дела!

И ты сидишь с набитым ртом
среди похожих, среди всех
в недоумении тупом
и жаждешь ласки и утех.

За оградой, черною оградой,
у ступеней красной колоннады
белый снег внизу,
чистый, как в лесу.

На снегу, случайный, как прохожий,
розовой поземкой запорошен,
гордый, как луна,
ломкий, как струна, —

старый лист — когда-то был газетой,
но уже давно забыл про это —
чуть привстал, шурша,
сделал первый шаг…

Он стал на носочки и поднял над снегом плечо,
и вот уже края его трепещут, как крылья,
и ломкая грудь выгибается вздутым плащом,
и в каждой бывшей строчке, в каждой букве — усилье.

Ах, что же толкает меня на холодный металл?
Он мрачен — ну конечно же, усталость, усталость.
Ну, милый, ну правда же, — просто ты очень устал.
Но я уже лечу, уже немного осталось…

Трое, трое — вечно втроем:
бумага, чугун и ветер.
В ней — порыв, и сдержанность — в нем,
и не виден третий.

За оградой, черною оградой
Белый снег внизу…

Неведомо как за незримой иголкой
струится незримая нить.
И мне этой женщины хватит надолго —
ах, только б ее сохранить!

Ах, только бы легкие пальцы летали
над сумрачным нашим житьем,
ах, только б незримые дыры латали
волшебные руки ее.

На ниточке этой, как на пуповине,
единою кровью дыша,
два сердца, скрепленные по сердцевине, —
они и зовутся «душа».

Когда же дыханье и тело едины,
понять не составит труда:
мы неразделимы и необходимы,
и это — уже навсегда.

Не верю в богов, во второе рожденье,
ни в скорый и праведный суд.
Надежда одна — что в последнем паденье
летящие руки спасут.

А если и им не дано дотянуться
иль силы не хватит в крылах, —
спасибо судьбе, что смогла улыбнуться,
и жизни — за то, что была.

Солнце в крыши опускается,
а я по-прежнему шутю.
Наша бочка рассыхается,
и вода из ней — тю-тю.

Ветер свистнет по-разбойничьи,
дверь захлопнется за мной.
Знаменитые покойнички
лягут в струнку под стеной.

Нету брода на Москве-реке —
есть замоскворецкий мост.
И китайские фонарики
освещают мой погост.

По мосту или по бревнышку —
ах, какая ерунда! —
мне подмигивает солнышко —
«лишь вода была б вода».

Сосчитать в перилах палочки —
разве это пустяки!..
Ну прости меня. Пожалуйста.
Ну пожалуйста — прости.

Ах, не дели ты с музыкой слова —
они, как мы с тобой, неразделимы.
А если не сольются воедино,
то лгут слова, а музыка права.

Ну что еще так нежно обоймет?
Так глубоко на дно души заглянет?
Поманит, позовет — и не обманет,
и все печали до конца поймет?

Ах, не ищи ты трещинку в любви,
не проверяй кирпичики на прочность,
а то ведь вот случится как нарочно —
со страху страхи сбудутся твои.

А ну-ка загляни судьбе в глаза —
увидишь только то, что сам захочешь:
от веры до сомненья путь короче,
намного, ох, короче, чем назад.

Ах, не пускай ты ревность на порог —
она и ненасытна и всеядна.
И ты пропал, когда промолвил: «Ладно!
Проверим подозренья хоть разок».

Сомненья дьявол ловок и хитер:
погашенное — снова жжет страданье.
И не стремись услышать оправданья —
они поленья в этот же костер.